У меня был только один, как мне показалось, приемлемый путь, Я ведь только и делал на зоне, что выдавал и выдавал, чтоб не упасть, чтоб тебя не растоптали, чтобы ты в конце концов вернулся. У меня был один вариант – уйти в другую комнату этой двухкомнатной квартиры, и я надеялся, после беснования мы переговорим спокойно: мы нужны друг другу или нет?
Но там сидел телохранитель. Да, из её класса, из дзюдо-клуба, нахальный тип, который сразу начал меня стращать, что он не потерпит никаких вмешательств извне и она останется только в их кругу. Почему он не был за общим столом – я не знаю. Может быть, дифференциация компании была уже серьезная и не представимая для меня? Может, я держал их за детей, а тут такое разделение, даже если и половина его угроз ко мне – болтовня.
Я пришел отдохнуть, я не пришел сражаться. Теперь надо как-то выбираться отсюда. Мне показалось альтернативная форма ухода – потанцевать раза три-четыре подряд с ее подругой и уйти. Но и это оказалось глупейшее в этой ситуации.
За девушкой после первого танца пришел молодой человек. Они собрались и, ничего не сказав, пошли восвояси. Он зашел, оказывается, после работы, и она пошла вместе с ним домой, потому что у них была подана заявка на бракосочетание. И она ждала мужа у своей подруги. Всё по часам, никаких отклонений.
Мне не оставалось ничего, кроме как одеться и пулей выскочить без объяснений. Трижды провал. В этой компании на подъеме – оптимистичной, жаждущей иметь такую королеву, я был лишним, ненужным звеном.
Я очень жалел, что пошел на поводу у предложений матери. Мать вложила в Наташу свое представление о сыне. А у Наташи свой сюжет – выйти замуж. Как я этого не понял, зачем я туда ходил? Когда девушка добивается первого из равных – ей не до сожалений. А я свое отрыцарствовал. Так что мы не могли сойтись. А до сочувствия ей еще ох как далеко. То есть ни себя показать, ни добиться сочувствия от женщины мне не удалось.
Я чувствовал себя полной развалиной, которая тычется в надежде на сочувствие, но ничего не получает. Ужаснувшись этому обстоятельству, я поскакал в училище и вдруг ободрился: у меня кроме матери и рассыпавшихся теперь прежних знакомых есть училище! Да, только училище. Ну ладно, хоть оно, может быть, пожалеет меня?
– А… вернулся? Молодец, – бодро и ласково сказал зам по учебной части Хиршман. – Давай мы с тобой так поступим. У Смыкова сейчас основной курс. Езжай прямо к нему, в помещение практики – знаешь где? Сразу и начинай. Успеха!
Деловой стиль, может быть, хорош тем, что не вляпывает тебя ни в какие излишние нюансы. И мне это понравилось.
Я взрыл порог первого этажа, там, где металличка, иду между станков на втором этаже.
– Привет! – сказал какой-то лысый хрен.
– Привет, – говорю.
– Ты в тюрьме был, мне сказали. Я тоже там был. Давай ты на лекции сходишь, а я поинструменталю. А потом мы на пару ко мне завалимся. Водочки попьем, покурим.
– Ага, – говорю, – почти не останавливаясь. Но внимательно осмотрел боковым зрением все окна металлички на предмет, нет ли где разбитого или выставленного стекла, чтобы на обратном пути выскользнуть, не доходя до любезного мэна. Я отсидел свое и не хочу больше ни тюремной, ни обсценной лексики, я устал от нее, я имею право это не слушать и с такими людьми не общаться. Я заработал это право, весь год трудясь на свое освобождение. Я там на сто лет вперед наговорился с такими типами и больше не хочу.
Но на втором этаже, где Смыков читал основы радиотехники, мастер, бывший матрос Балтфлота, настращал курс словами: «Сейчас к нам придет человек из тюрьмы, и он должен будет с нами рядом сидеть и учиться. И я всех прошу оказывать ему всемерную помощь в учебе и в моральной поддержке».
Они не стали слушать лектора, а приклеились лицами ко мне, надеясь увидеть, как я прямо на уроке откушу кому-нибудь ухо или тут же начну бегать с ножом, расстегнутой ширинкой и безумными глазами по коридору. Бедный Смыков два часа отсылал свои слова в пустоту.
Мастер предупредил всех потому, что боялся быть непонятым родителями. Мало того что не запретил, а не предупредил, что с моим сыном сидит тюремщик, которому ничего не стоит встать среди лекции и напугать моего сына. А я откуда знаю – чем? Предупредить – дело воспитателя, мастера.
Потом на перемене ко мне подошли два юных помощника милиции (один из них – Веклич) и предложили играть с ними в пинг-понг. Я было согласился. В нашем детстве это была непозволительная роскошь – иметь теннисный стол. Но когда мы пришли туда, я подумал, что хоть в моем положении толку мало, но всё-таки это не до конца пустое поведение. А этот пустой шарик – ну совсем пуст. Уповать на него как-то глупо. А что две дылды мне подыгрывают – противно.
Я не поверил в их искренность. Никогда не думал в юности о другом человеке как о предмете воспитания. А если я буду думать об этом целенаправленно и буду для этого долго-долго учиться? Что получится? Большая профессия – милиционер? Я не верил в это и отказался.