Но май месяц быстро кончился, едва начавшись, и я очень пожалел о своей скоропалительности по поводу Веклича. Я вспомнил, что мое дело в милиции год назад (или уж полтора) вел не Веклич, но в какие-то смены, когда меня в кутузку на мороз бросили и две недели таскали по адресам, Веклич дежурил и был в курсе. Неправдоподбно, но это наверно, его сын, полюбивший радиодело, видимо, продолжающий профессию отца.
Я раздобыл адрес и пошел к Векличу, чтобы извиниться и подружиться. Теннис – нет, но дружить надо, а то я совершенно один. Я хотел опереться на него. После учебы я окажусь в одиночестве на три месяца.
Мне открыл отец, чего я не ожидал. На удивление, не сразу, но он узнал меня и в совершенно шизофренической форме заорал во всю глотку матом:
– А ну дуй отсюда! Нечего сманивать моего сына!
Он выглядел старым, слабым. Успел родить, воспитать, передать профессию, а если сына сейчас сманивать начнут?
Я сразу представил себе сына – каракатица, но с удивительно большими женскими ресницами. Невероятные ресницы! Я и не верил, что он собирался помогать мне. Плюнул и ушел. А потом в октябре сильно жалел. Но время дружбы с ним было пропущено.
На третьем курсе нам читал черчение фантастический человек. Стареющий принц. А все его фройляйн в большом количестве, те, которые преподают швееведение, поварокухарство для девочек, любили к нему заглядывать и дарить цветы. Он ставил цветы на стол, благодарил фройляйн и передаривал следующей фройляйн, которая интересовалась, как у него сегодня идут дела.
Одет он был с иголочки. Речь его была отточена. Я впервые подумал: в этом что-то есть, когда мужчина так себя держит в обществе – импозантно, строго, ответственно.
Месяца полтора он объяснял нам, как оформить чертежный лист на аттестационную комиссию. Почему-то нас было уже мало, и в аудитории беседа была задушевной. Он, наверное, умел влюблять в себя молодые таланты. Не знаю, как получилось, он куда-то вышел или подосвиданькался с нами, народ попер домой, а мы почему-то с Векличем продолжали чертить.
Правда, после июня, когда я был у двери Веклича-старшего и он выгнал меня, я понял, что надо было задружиться. И сейчас делал в этом направлении извинительные реверансы, в надежде, что мы будем ближе друг к другу. Хотя всё говорило о том, что через две недели нас отправят писать дипломы и всё.
Или кажется, пара кончилась, а мы что-то рисовали? Не знаю, как он, а мне спешить было некуда. И вдруг приходит в стельку пьяный мэн. В шубе, шапке. Оказывается, училище врезано в жилое строение, и все, кому не лень, могут зайти. Ни контроля, ни отдельного входа. И он сразу ко мне:
– Дай три рубля!
Что с ним делать? Драться не будешь, тебя же и пришпилят, скажут – вот, видели – опять за старое взялся! Я был в ужасе, не знал, что делать. Я даже как бы стал отступать и медлить, не то что на кого-то надеяться. Может, какой-то вариант выскочит, всё лучше, чем прямое столкновение в учебном заведении. Ни быть битым, ни бить кого-то я не хотел – всё это ужасный скандал.
И вдруг Веклич встает и делает ему мельницу. Ни слова не говоря, не убеждая, потому что слова уже были давно сказаны. Мельница – это очень красиво. Я впервые видел это. Это когда человек во весь свой внушительный рост, как бы по мановению волшебной палочки переворачивается по отношению к своей голове на 360 градусов, грохается на пол и отключается.
Мы собираем свои манатки и дуем оттуда. Сам напился – сам получи и нечего третировать других людей. Понятно, что нам это сошло с рук. Также понятно и то, что мы некоторое время выжидали, чем там все закончится. Он протрезвеет и вернется домой с синяками или затеет какое-то дело?
А я после училища пошел прямым ходом в вечерку, и дописывал диплом уже параллельно. Вечерка меня захватила как страсть.
В тот день после «мельницы», которая успокоила нахала, я хотел было продолжить дружбу с Векличем, но тут же одернул себя, поняв, что время дружбы с ним ушло. Я вспомнил, что сегодня 5 октября и нужно идти на первое занятие в вечерку.
Мне техническое образование нравилось своей дотошностью, достигательностью, но в нем не хватало полета – куда человек движется, зачем? Мне казалось, гуманитарные науки больше мне подойдут, и я решил не пропускать занятий.
Этот октябрьский порыв был не первым желанием пойти в вечерку. Уже в апреле мне не хватало атмосферы школы, где открытия или знакомства или поворот судьбы тебе даны потому, что ты здесь учишься в большом коллективе и идеи от учителей, от одноклассников сыплются на тебя в большой количестве. Мне не хватало в училище гуманитарных идей. Еще в апреле я задумался – а где же вечерка? Должна быть! И вдруг на меня набежал одноклассник Шибков:
– Как там Семён-то?