А далее был большой праздник. Её шатурский приехал за ней на такси в военной форме, в её деревню Ковригино, посадил её, как невесту, посадил её мать как будущую тещу и отвез к себе в Шатуру. Там они расписались и пошли вместе работать на шатурский мебельный комбинат, пообещав теще вскорости ляльку, чтобы нянчиться и чтобы одной в Ковригино не жить. Та, на радостях, что не будет она одиноко жить в родовой доме, уехала к себе в деревню.
А у меня было большое горе. Мать, узнав, что я распрощался с Леной, быстренько сочинила письмо в Нижний Новгород.
Ей бы очень хотелось написать такие слова: «Вот вы там сидите и ничего не знаете про нас. У нас все хорошо, наконец-то сын отделался от приблудной. Спешите, мы должны устроить смотрины и обо всем договориться. Я теперь работаю на хорошей работе, получаю много. Могу оплатить половину свадьбы. Так что будем сговариваться».
Но на всякий случай она написала другое: «Как вы там живете? Мы живем хорошо, чего и вам желаем».
Обратное письмо не задержалось. Выдержано оно было в обычных тонах. «Я всегда говорила, Лидия Васильевна, что наша материнская дружба, если мы научимся сдерживать своих детей, должна пройти хороший испытательный срок. Сейчас этот срок только на половине. Поэтому мы имеем право сказать друг другу: мы рады, что в августе едем, как и положено, на море, будем проездом в Москве, а если Аким хочет увидеть нас мельком, то вот число и время, когда мы там будем».
Ну конечно, человек я наивный. Воспитывался одной матерью, которая была без образования, а потому верила, что лучшее достижение в жизни – это любовь. А её мать потолкалась в свое время в кругах высших военных чинов своего города и на своих ошибках знала, что лучше всего на свете – это хорошая денежная профессия, А если с элементами славы, как например, концертирующий пианист, то и совсем хорошо. Из нее не получилась пианистка, ну не сложилось, но дочери она решила непременно дать эту профессию и ежедневно по семь часов лично занималась с ней на пианино.
А раз я – воспитанник матери, верящий, что самое большое благо на земле – это большая любовь, то я поехал в Долгопрудное, чтобы встретиться с Розой, и как человек наивный надеялся на серьезные отношения.
Но когда она уехала, меня взяла такая тоска и бездеятельность, что я не мог удержать себя в рамках. Не знал, что придумать, не знал, что делать. Поэтому осенью я побежал к Диане Гурьевне, чтобы хоть кто-то меня стабилизировал. А то просто беда! И предложение не сделаешь, и бросить – не бросишь.
Мне жалко было первой моей работы. Так ловко меня зам по учебной части внедрил в телеателье. Но я не выдержал. Стал жалеть клиента, идти ему навстречу. А этого делать нельзя. Есть четко прописанные рамки. Телеателье – не благотворительная организация, а жесткий контроль над очень большим количеством людей и телевизоров. К сожалению, я об этом не догадался.
Зам по учебной части, как волшебник, второй раз нашел мне работу, и ох как я благодарен ему за нее. Это была самая лучшая интеллектуальная работа для обретения интеллектуальной собственности филологом.
Я не догадался, что серьезное музыкальное образование Розы не подразумевает любви. Оно подразумевает только работу: заниматься музыкой надо по пятнадцать часов в день. Брак может быть, но он фиктивный – муж есть и от этого мужа ребенок. Больше ничего не положено.
Но я как-то без любви брака для себя не видел. И с Розой не кончилось ничем, кроме нескольких нервотрепок. Роза не только не выручила меня, но и запутала мои отношения с женщинами.
Наверное, я сделал неправильные выводы из всего этого. Я решил, что, если нет целой женщины, которая все нити жизни держит в своих руках, мне надо добирать по частям от разных женщин. И долгое время я придерживался этого правила: симпатизировал одной – далекой, недоступной, интеллектуальную собственность добирал от двух моих ровесниц, жен двух Славиков, а бренное материальное досталось Ксении Пчелкиной. Вынужденно. Сама домогалось. И это было самое ужасное. Пятнадцать лет прожили и ничего хорошего, кроме рождения детей, друг другу не подарили.
Наверное, наивные мальчики у одинокой матери заслуживают такой участи. И сами мучаются, и других мучают. И сами жить не умеют, и другим не дают, потому что их, видите ли, не учитывают во всех их многоаспектных разнообразиях.
Старое трактовое село по пути на Волоколамск. Домов триста. А на правом берегу небольшой речушки Нахабинки, напротив колодца – старый, уже ветхий родительский дом. Там во время войны сиротами остались три сестры.
Старшая – Клава – в 1946 году потянулась за своим женихом, а потом мужем, ближе к Москве, на военный завод, чтобы сначала получить квартиру, а потом родить ребенка и в городских условиях его воспитать.