— Это борщ! — говорит Ксюша, гневно полыхая глазами. — Разве сам не видишь? Или тебе нравится надо мной издеваться?
— Ну, прямо скажем, это не борщ, а адское варево, но с голодухи и полынь — амброзия. Не нужно хмуриться, дорогая моя, на правду не обижаются. И да, ты сама про меня всё знаешь, потому что за семь лет я ни капельки не изменился.
— Ладно, — кивает и садится рядом. Погружает ложку в мутную жижу, крутит ею, вертит, потом кривится и смеётся: — И правда, какой-то странный борщ вышел. Не ешь это, поехали лучше в ресторан.
— Дельная мысль пришла в твою хорошенькую головку, но стряпню не выливай — этой пищей сумасшедших богов тараканов травить можно. Вдруг заведутся? А у тебя и борщец на такой случай припасён.
Ксюша хмыкает, дёргает плечом, а в глазах обида. Всё-таки бабы любят, чтобы их стряпню хвалили.
— Не расстраивайся, научишься когда-нибудь готовить.
— Думаешь?
— Уверен.
Ни в чём я не уверен, но пусть расслабится — мне она в нормальном настроении нужна.
— Только ресторан отменяется, — говорю, отодвинув от себя тарелку. — Мои шмотки для таких мест не годятся. Их вообще выкинуть нужно. Но могу голым пойти, мне не сложно.
Ксюша округляет глаза, потом хлопает себя по лбу и куда-то убегает.
— Вот, смотри, что я тебе купила. — Радостная Ксения ставит на пол возле меня пакеты, набитые чем-то до отказа. — Надеюсь, тебе понравится. Я, правда, старалась угодить.
Открываю первый пакет и замечаю несколько пар джинсов, сложенных аккуратной стопочкой. В другом пакете футболки, рубашки и бельё.
— Ого, а ты молодец, — целую её в шею, от чего она ещё шире улыбается. — Крутые вещи, спасибо.
— Пока ждала тебя, о многом думала и поняла, что мода за пять лет сильно изменилась, а ты же привык хорошо одеваться. И я теперь счастлива, что смогла угодить.
Угодливая какая, просто сказка.
Выбираю чёрные джинсы и светло-голубую футболку-поло. Смотрю в зеркало, в которое тщательно избегал заглядывать всё это время, и замечаю, что, в общем-то, почти не изменился. Повзрослел, конечно, но не критично. И это хорошо.
— Тебе идёт. — Ксюша становится рядом и поправляет складку на моём плече. Замечаю в зеркале, как счастливая улыбка расплылась на её лице. — И с размером угадала — боялась, что велико будет.
— Глаз-алмаз, — усмехаюсь, поправляю трикотажный воротник и отхожу от зеркала. — Я готов.
Ксюша снова выбегает из комнаты, а я остаюсь один на один со своими мыслями. В комнате тихо, лишь слышно как тикают настенные часы в форме совы.
Вообще в доме довольно уютно: мебель из натурального дерева, картины на стенах, ковры. После того, как отец Ксении — местная шишка — отправился к праотцам, девушка стала сама себе хозяйка, отхватив неплохое наследство. Не знаю, сколько денег на данный момент на её счету, но раз она согласна тратить их на мои нужды, постараюсь терпеть её и держать себя в руках, хотя и тяжело будет. Но буду пытаться, потому что, собственно, благодаря ей и её деньгам в первую очередь я смог раньше выйти на свободу.
Не умею быть благодарным, но ведь за жизнь неплохо научился изображать то, что хотят видеть люди, поэтому справлюсь. Если только выводить меня перестанет.
Подхожу к небольшому круглому столику, стоящему в дальнем углу комнаты, и наливаю почти полный стакан бурбона из красивого хрустального графина. Не коньяк, конечно, но тоже сгодится. На этажерке стопками расставлены виниловые пластинки с моим любимым джазом, а на полке ждёт своего часа проигрыватель. Не могу вспомнить, чтобы Ксюша увлекалась подобной музыкой, значит и это тоже для меня. Забавно.
В голове пульсирует боль, от которой не спрятаться и не скрыться. После той травмы, что получил почти сразу, как попал на зону, приступы стали моими верными спутниками. Я никак не могу избавиться от этой напасти и даже точного диагноза не знаю, хоть и обследовался и даже таблетки какие-то пил. Но в лагере медицина, мягко скажем, не на самом высоком уровне, поэтому мне вряд ли смогли бы там помочь, даже имей они такое желание.
На лбу выступает пот, в глазах темнеет, а руки начинают трястись — верные признаки скорой мигрени. Сжимаю пальцами переносицу, пытаюсь проморгаться, глубоко дышу, но боль не отступает. Выпиваю залпом почти половину стакана, и бурбон обжигает глотку, стекает по пищеводу и оседает на стенках пустого желудка.
— Поехали? — высокий голос Ксюши пулей вонзается в мозг, и мне хочется кричать, чтобы она заткнулась и больше никогда, ни при каких условиях не смела открывать рот. — Ой, ты такой бледный. Что случилось?
Она испуганно вскрикивает и подбегает ко мне. Причитает, хватает за руки, пытается заглянуть в глаза, сжимает ледяными пальцами щёки в тщетной попытке выяснить, что со мной не так. Отталкиваю её в сторону и шиплю от боли.
— Отвали, нормально всё. Просто устал и голоден. Уйди, я сказал! — хриплю, отпихивая чокнутую наседку в сторону.
В эту минуту наплевать, даже если она упадёт и больно ударится. Или же вообще убьётся к чертям - главное, чтобы перестала причитать.
