Он не помнил своего имени, не знал, что означает выгравированная на револьвере надпись «MORTEM MONSTRUM», понятия не имел, как примет его изменившийся мир, и плевать на это хотел. Зато он помнил, что был должен, и знал, что только что расплатился, исполнил данное давным-давно обещание… хотя не помнил, кому его давал, почему и зачем.
Свобода!
Кирилл в голос рассмеялся бирюзовому небу и крикнул:
— Я вырвался!
И небо усмехнулось, с интересом ожидая, что будет дальше.
Всегда разные судьбы,
Незнакомые лица,
Кто-то смотрит в окно, кто-то спит,
Кто-то очень устал,
Хочет сесть и злится
На того, кто просто сидит[3].
Отсюда открывался потрясающий вид на лежащее внизу озеро, стиснутое слева и справа двумя массивными скалистыми горами. Та, что слева, называлась Мохнаткой — за то, что на её камнях росли редкие деревья, напоминающие зелёную шкуру, а та, что справа — Голой, потому что её склоны были пусты и безжизненны. Горы казались тянущимися друг к другу сёстрами, но озеро навечно разделило их, вальяжно развалившись к западу, в сторону долины, где сливалось с небом, совершая таинство магического перехода из мира здесь в мир там, нарушая все законы Дня и Отражения. Запад был наполнен неизведанным, экспериментировал с красками и силами, каждый день выдумывал новое, и каждый новый его закат становился прекраснее прежнего.
Солнце, медленно падающее в гладь неба, отражённую в глади воды…
Лучи, скользящие по ряби, путающиеся в едва заметных волнах и вспыхивающие миллионами ярчайших самоцветов.
Облака, глядя на которые, улыбался сам Господь.
Шорох травы, встревоженной едва заметным ветерком.
Умиротворение…
Счастье.
Его переживал мужчина, сидящий на низеньком пне, вытянув ноги и облокотившись на тёплый валун. Справа, на плоском камне, разложены овечий сыр, свежая зелень и пахучий серый хлеб, стоит бокал красного вина, аромат которого способен взволновать даже мёртвого, и мужчина изредка подносит бокал к губам, наслаждаясь не только запахом, но и насыщенным, терпким вкусом. Он смакует последние мгновения дня и хочет одного: чтобы они длились вечно.
Но вечного не существует.
Солнце утонуло в озере, озорно подмигнув напоследок пронзительным лучом, вечерние сумерки плотно окутали горы, обещая в скором времени непроглядную тьму, ветерок стал холодным, за спиной послышался скрип, блеснул свет керосиновой лампы, и мягкий женский голос произнёс:
— Милый, ты идёшь? Ужин готов.
Из раскрытой двери скромного домика аппетитно запахло жареным мясом, прекрасным стейком, приготовленным так, как мужчина любит — с кровью. Ещё его ждут терпкое красное вино, огонь в камине, на который так приятно смотреть, лёжа на мягких шкурах, а потом — чудесная ночь с молодой и горячей красавицей. Черноволосой, чернобровой, черноглазой. С пухлыми губами, узкими плечами и упругой грудью.
— Милый? — повторила она.
— Я посижу ещё, моя радость, и сразу приду, — не оборачиваясь, произнёс мужчина. — Ещё чуть-чуть.
— Хочешь, я посижу с тобой?
— Не сейчас, моя радость, я хочу побыть в одиночестве.
— Я тебя жду, милый.
— Я скоро.
Дверь снова скрипнула, на этот раз — закрываясь.
Именно так скрипела дверь в доме его деда, в деревне, куда его отправляли каждое лето. Скрип двери стал для него символом детства, тепла и беззаботности, но он не слышал его с тех пор, как дед умер, а родители продали «старую избу». Всю жизнь он прожил среди смазанных петель, но невозможное стало возможным, и звук вернулся. Звук из детства.
Звук, слыша который он улыбался.
А горы почти исчезли в ночной тьме. И Мохнатка, и Голая, и озеро — мир вокруг обратился в бессмысленный чёрный квадрат, и нужно идти домой. Или в дом, где у разожжённого камина его ждёт прекрасная черноглазка.
Нужно выбирать.
Мужчина поднялся, потянулся, сделал несколько шагов, обходя валун по хитрому кругу: четыре шага по часовой стрелке, затем три — против, затем шаг в сторону от камня и…
И оказался в просторной гостиной, больше походящей на танцевальный зал: высокие потолки, паркет, место для струнного квартета… И здесь действительно танцевали, правда, в основном вальсы и танго, поскольку владелец особняка любил их особо. Для других приёмов здесь накрывали столы. Или устраивали светский салон, с мягкой мебелью, коврами и приглушённым светом… Но сейчас в обширном зале не было гостей, мебель ждала своего часа на складе, и только стулья замерли шеренгой вдоль стены, да дремал в углу рояль.
Ни гостей, ни слуг.
