Через мгновение Дмитрий выпрямился, еще раз взглянул на Анну, легким движением коснулся клавиш и словно бы в раздумье, прикрыв глаза, стал тихо перебирать их. И вдруг из под его пальцев полилась настолько трепетная и невыразимо прекрасная мелодия,* что у всех сидящих за столом перехватило дыхание – никто из них не ожидал ничего подобного от казалось бы давно знакомого, всегда улыбчивого Димки. Запоздалое осознание того, что не знали они о своем друге самого главного – какую невероятную силу духа, нежность и способность любить смог сохранить он в себе пройдя через кровь и боль войны, поразило их.
Внезапно лицо Дмитрия резко изменилось, по нему пробежала горькая гримаса, глаза широко открылись, будто увидели они что-то недоступное остальным. Он с силой ударил по клавишам, резко сменив тональность. Мощные звуки наполнили комнату, сметая собой трепетную нежность предыдущей мелодии – так война сметает все людские упования, так сметает она самую жизнь. Столько было в этом исполнении страсти, любви, трагического предчувствия, будто музыка эта не была создана когда-то великим Шопеном,** а рождалась собственным сердцем Дмитрия здесь и сейчас.
Сменяя друг друга, яростные волны звуков нарастали, на миг отступали в изнеможении и опять взлетали с неумолимой неистовой силой, увлекая всех за собой, разбивая сердца.
Павел, сжав губы, глядел куда-то сквозь пространство и видел свой разрушенный обстрелами дом в который не суждено вернуться никогда, видел мать, с которой так и не успел проститься…
У Валерии на глазах выступили слезы, и она даже не пыталась их скрыть.
– Боже мой, – глядя на Дмитрия, сокрушался Андрей – сколько же страсти, надежды, отчаяния в его сердце, и как хочет он жить… – А в памяти вспыхивало: операционный стол и его, Андрея, крик: « Разряд! Еще разряд!». И виделась та проклятая прямая линия на мониторе, которую он все же смог, смог победить.
Дед Серега, старый шахтер из маленького поселка никогда не слыхавший музыки Шопена – где он, а где Шопен – впервые не прятал слез. Перед его внутренним взором мелькали трагические картины наполненной тяжким трудом жизни. Утраченный родной дом, одиночество, старая груша в чужом саду, на ветке которой, ступив за грань отчаяния, глубокой ночью ладил он себе петлю…
Внезапно на самом взлете, когда всем уже казалось, что человеческое сердце не способно больше выдержать этот яростный напор звуков, Дмитрий резко оборвал музыку и закрыл лицо руками.
В комнате повисла долгая напряженная тишина, нарушаемая лишь шорохом ветра за окном да легким постукиванием приоткрытой створки окна.
Опустив руки, Дмитрий медленно встал. Бледное лицо его было серьезным и отрешенным. Казалось, он действительно только что видел то, о чем могла рассказать только музыка, то, что невозможно выразить никакими словами.
– Музыка… – тихо произнес он. – Это ее пыталась отнять у меня война, но ей не удалось это. Сколько же ошибок успел я совершить… Изменил своему призванию, по глупости попал на войну… Меня убивали. Я убивал. – Он обвел невидящим взглядом присутствующих и повторил с отвращением, – Да, я… я убивал. – Горькая гримаса искривила его рот. – На войне многие становились верующими. Священник говорил нам, что грех за убийство лежит на тех, кто затеял войну, не от солдат она зависит. И убивать противника – это все равно что исполнять послушание выполняя команды. – Закусив губу, он отрицательно покачал головой. – Слабое оправдание. Как по мне. – Дмитрий замолчал, опустив голову.
– Вы мои друзья, – продолжил он после паузы, – мы все здесь как одна семья. Не знаю, сколько дней мне еще отпущено. Мое последнее ранение таково, что уйти я могу в любой момент. И случиться это может мгновенно, в одночасье. Не так ли, Андрюха?
Андрей опустил голову, не проронив ни слова.
– Да, так, – Дмитрий утвердительно кивнул головой, глядя на друга. – Ты трижды возвращал меня с того света, ты подарил мне жизнь. Такими подарками не разбрасываются. И теперь, каждый подаренный мне день – это радость. А еще – счастье, – он взглянул в глаза Анне, и по-детски застенчивая улыбка озарила его лицо, – счастье встречи с тобой, Аня. С моими ранениями я вряд ли протяну долго, но, сколько будет моей жизни – буду рядом и всегда буду твоей опорой и защитой. Близко ли, далеко ли – это как позволишь. Даже если ты скажешь мне «нет». Даже тогда. – Он
замолчал, устремив на Анну взгляд полный любви и затаенной боли.
Повинуясь властному, непонятному даже ей самой чувству, она медленно встала. Несколько долгих мгновений, показавшихся всем вечностью, они с Дмитрием пристально вглядывались в глаза друг другу. В это мгновение Анна вдруг почти физически ощутила, как между ними словно натянулась прочная невидимая нить. Не в силах противиться ее непреодолимому притяжению, она двинулась к Дмитрию. А он стоял и ждал, опустив руки, неотрывно глядя ей в глаза. Наконец, она подошла, глубоко вздохнула, пытаясь хотя бы немного унять нервную дрожь, и тихо произнесла одно-единственное слово:
– Да.
