С нами вместе учился его сын – очень воспитанный, добрый и хороший мальчик, с которым я сохраню дружбу на долгие годы. Здесь же, в моём классе по сольфеджио, познавала азы музыкальной грамотности и моя самая близкая подружка Катя. Скоро мы будем учиться в одном классе и в общеобразовательной школе, но мы ещё об этом не знали и всё не могли расстаться после урока: наговориться, наглядеться, напровожаться до дому.
Катька – талантливейшая девочка, её ждут успех и множество достижений как на личном, так и на профессиональном фронте. Но будущее тогда было от нас скрыто, мы лишь чувствовали, какая замечательная жизнь окружала нас, как щедро она нас одаривала!
Возвратившись из музыкалки домой, я успевала сделать уроки на завтра (это святое!), шла спать, но ещё долго ворочалась, вспоминая музыку, услышанную сегодня, переваривая впечатления такого богатого событиями дня.
В школе, в которой я тогда училась, музыкальные приоритеты не были главенствующими. В моде были заграничные тряпки, которые в изобилии водились в домах некоторых офицеров. Ими без устали хвалились одна перед другой дочери этих самых офицеров. Сыновей тех же пап волновало соперничество в области зарубежной техники: у кого круче фотоаппарат, у кого модернее магнитофон. Появлялись уже и первые парочки.
Очень немногие из детей, живших вблизи военного городка, «болели», как я, музыкой и литературой. Это уже потом, когда я перейду в другую школу для одарённых детей, собранных со всего города, где не будет водиться вирус антисемитизма, поскольку восемьдесят процентов учеников и учителей окажутся евреями, выяснится, что почти все ребята учатся в музыкалке.
А в шестом классе, где я была «белой вороной», по углам шептались:
– А ты что, не знаешь, что она… еврейка?
И я ловила на себе насмешливо-изумлённые, издевательские взгляды детей военного городка – будущих моих «куклуксклановцев».
Было много хороших ребят и девчонок, с которыми я дружила по отдельности, но когда они оказывались вместе, например на школьном вечере, где разряженные девочки-куклы стояли группкой, жеманно и кокетливо ожидая приглашения на танец, я неизменно оказывалась в сторонке и в одиночестве.
«Нетаковость» моя сказывалась в моей хромоте, в моей безупречной учёбе, в нежелании кучковаться, в национальной идентификации.
Женя Фролова, дочка замечательной писательницы Майи Фроловой, с удовольствием ходила со мной на переменках по школьному двору, шепталась по-девчоночьи, секретничала, но видя зарождающийся интерес к моей персоне агрессивно настроенной молодёжи из военного городка, вдруг смущалась и отходила в сторонку, виновато опустив глаза.
– А ты что, правда жрёшь мацу? – передо мной возникла наглая крысиная рожица Витальки Мельникова, предводителя школьных антисемитов.
Мацу я ела один раз на праздник еврейской Пасхи. Её тайно привезли из Москвы по каким-то секретным каналам, и папа, отломив маленький кусочек сухого безвкусного коржа, дал мне попробовать. Но под издевательским взглядом Витальки я чувствовала себя так, будто день и ночь потребляю исключительно мацу, да не простую, а замешанную на крови христианских младенцев!
– Может, ты ещё и на идише хрюкаешь?
Идиш я понимала, потому что хорошо знала немецкий, но говорить на нём не могла, и мне нечем было порадовать моего мучителя.
– Не нужен тебе идиш! – решил однажды папа. – Ты гражданин мира! Не обременяй себя избыточной самоидентификацией!
Сказал, как отрезал, а жаль… Здесь, в Израиле, идиш был бы для меня не лишним. Вот только столь полезным для моего будущего языком ни папа, ни другие еврейские родственники со мной не занимались.
Валя Волкова, благородная, бесстрашная девочка, моя защитница с младших классов, Робин Гуд в юбке, вместе со Светой Ивановой подхватывали меня под руки и, рыдающую от обиды, отводили подальше от моего мучителя.
– Ну ты и… – Ира Путято, красивая, боевая девочка, негласный лидер класса, стояла, сжав маленькие кулачки, перед паршивцем.
Но голоса моих защитников были не слышны на фоне нарастающего гула, идущего от «куклуксклановцев». В школу идти не хотелось, рассказать о происходящем кому-либо из взрослых казалось невозможно стыдным… Надвигалась беда.
Легко написать: «Продолжение следует». Трудно, неизъяснимо трудно мне взяться за эту главу – главу, определившую всю мою последующую жизнь, моё отношение к тому, что называется «окружением», мою ментальность, наконец! Несколько месяцев тому назад была поставлена точка в предыдущем параграфе, написано сакральное и завораживающее: «Продолжение следует». Но детские обиды, тяжёлым грузом лежащие в памяти, не давали приступить к продолжению повести, тянули назад, возвращали снова и снова к событиям почти полувековой давности, вызывая в очередной раз слёзы и недоумение: за что?..
