Теперь уже можно об этом рассказать. Класс связывала с ней тайна сожжения в близлежащем лесу маразматического нового учебника по литературе, нашинкованного дебильной коммунистической пропагандой. Это было некое «аутодафе» коммунистических идеалов.
– Ну-с, – довольно потирая маленькие аккуратные ручки с эффектным маникюром, говорила наша «гуру» Витьке Радушинскому, мальчику с ярко выписанным на лбу интеллектом, в синем галстуке поверх тщательно наглаженной мамой-врачом сорочки, – начинайте разлагать наше общество! Что такого нового на горизонте современной поэзии вы вычитали за последнюю неделю?
И Витька, будущий радиоведущий и человек, бесконечно уважаемый мною по сей день, вовлекал нас в блестящий диалог о современной поэзии, брызжа цитатами и искрами недюжинного ума! Ах, как мне не хватает сегодня такого учителя и таких друзей!
– Я прошу, я, наконец, умоляю тебя, не пиши выпускное сочинение в стихах! Сочинение на медаль – дело не шуточное! Придерутся, подкопаются, зарубят, я ничем уже не смогу помочь! Напиши, как человек: аккуратненько, по теме, «на пятёрочку». Ну что тебе стоит?
Родители тоже согласно кивали в унисон года через три после описываемых событий.
Я дала слово писать экзаменационную работу по всем принятым канонам, которым должно соответствовать сочинение «на медаль», честно глядя в глаза родителям и любимой учительнице. Да гори они пропадом, эти стихи, на кону – медаль! Бауманка! Москва!
На доске аккуратным почерком были выписаны темы выпускных сочинений. Одна из них: «Мой любимый поэт времён Великой Отечественной войны». Всё. Больше никого и ничего для меня не существовало! Остались только Иосиф Уткин и я. Стихи вперемешку с цитатами обожаемого поэта сами лились на бумагу. Итог – «пять с минусом». Прощай, золотая медаль!
Потом, ещё через три года, я бежала, перепрыгивая через три ступеньки по эскалатору, спеша к кассам Киевского вокзала. Как же так, Дина умерла? Такого просто не может быть! Как? Почему? За что-о-о? Я же ещё месяц назад послала ей бандеролью на День учителя самиздат Бродского, по случаю купленный в студенческом общежитии.
Я отстояла очередь и добралась до заветного окошка.
– Билетов нет! – ответила девушка в кассе. – Кто у вас умер, родственник?
– Учительница. Любимая, – пробормотала я, продолжая рыдать навзрыд.
Билет мне всё-таки дали, и я проплакала все восемнадцать часов в поезде.
В день похорон было холодно. Минус семь в ноябре. Провожать её пришёл весь город. Люди шли сплошным потоком, как на параде. Она лежала в гробу такая маленькая, с лихо вздёрнутым носиком… и такая непривычно неподвижная. Тяжёлая болезнь почти никак не сказалась на аскетичном, сухоньком тельце. Люди говорили только о ней, многие плакали.
Прощай, Дина! Люблю тебя всю жизнь.
Мои отношения с украинским языком всегда складывались прекрасно! Я уверена, что выучить украинский язык, не проживая в языковой среде, не обучаясь в школе, где его сносно преподают, да даже просто не имея украинских корней, – очень сложно!
Примером тому может служить мой папка-полиглот. Зная около полутора десятков языков, включая китайский и японский, общаясь по службе без переводчиков, будучи осуждённым в тридцать седьмом году в качестве «немецкого шпиона» только за то, что однажды во сне заговорил по-немецки и был услышан соседями сквозь тонкую кирпичную стенку, он так и не смог взять «украинскую твердыню»!
То есть понимать-то он, конечно, понимал, но говорил с жутким русским акцентом! А вот мамочка, окончившая украинскую школу и институт и учившая меня завораживающепрекрасным украинским песням, была первым человеком, от которого ко мне перетекла любовь к мелодичной, протяжнопесенной, загадочной «мове».
Ещё была семья моей близкой подруги детства, Наташки, в которой было принято садиться за праздничный стол в вышитых украинских рубашках, подавать на вышитых украинских полотенцах-рушниках хлеб, испечённый в домашней печи, и даже говорить в доме на чистом, литературном красивейшем украинском языке!
– А ну‐ка, дiвчатка, спiвайте разом зi мною![7]
И дядя Вася, красавец мужчина двухметрового роста с картинными чертами лица и густой чёрной шевелюрой, профессор местного пединститута, бережно брал в руки, как ребёнка, гитару и, любовно касаясь струн, пел небесной красоты романсы украинских поэтов-романтиков начала века. А за окнами, под крупными украинскими звёздами, наливались соками благодатной земли абрикосы, вишни, черешни, яблоки и груши, которые были посажены и выращены руками этого доброго великана, дяди Васи.
И все же, несмотря на такое нешуточное знакомство с украинским языком и литературой, несмотря на все мои «пятёрки» по этим предметам в предыдущей школе, я и представить себе не могла, с каким языковым богатством и с какой личностью столкнёт меня судьба в стенах новой школы!
Я помню, словно это было вчера, как в класс спокойно вошла рыжая женщина средних лет, внимательно оглядела собравшихся и сказала:
– Сегодня я буду читать вам стихи раннего Павла Тычины…
