– Батюшка, благослови! – соседки стояли у подъезда сплошной стеной.
– В тридцать восьмую? – спросила одна из них.
– В неё, – кротко вздохнул батюшка и направился к нашей квартире.
Я открыла дверь на звонок и застыла, как вкопанная! А отец Вадика поцеловал и мне руку и спросил:
– Могу я войти?
– Да, конечно, – засуетилась я, – проходите, пожалуйста!
Мы уселись в большой комнате, так называемой зале. Я хотела приготовить чайные приборы, заварить чай, угостить батюшку домашней (соседкиной) выпечкой.
– О, пожалуйста, не нужно. Я приехал поговорить о наших детях.
– Как – поговорить? О чём?
– Мой сын просит руки вашей дочери. Он остался пока во дворе. Зайти стесняется.
– Как – руки? Ей же четырнадцать лет!
– По законам православной церкви я могу обвенчать с четырнадцати лет. А вашей дочери скоро пятнадцать. А потом уже в ЗАГСе их распишут в шестнадцать.
– Я не хочу участвовать в этом безумии! – я впервые видела мужа таким злым. – Девочке четырнадцать лет! Вы думаете, о чём вы говорите?
– Ну, вы же понимаете, что дети сделают, как они захотят, и нас не спросят, – улыбнулся батюшка.
– Яна, иди сюда! Ты что – замуж собралась?
В комнату проскользнула Янка. Ника подслушивала у двери.
– Не-а, это всё Вадик. Он говорит, что его родители сразу же построят нам дом и купят мне машину в шестнадцать лет. А чё, прикольно! Свой дом, машина… – мы все расхохотались.
Порешили на том, что через год вернёмся к этому разговору. Если дети не передумают. Родители Вадика оказались удивительно симпатичными людьми, и мы с ними даже подружились. Но через год у Янки случилось уже большая любовь к училищному красавцу – цыгану Женьке, и мы уже сидели за столом у Женькиных родителей и вели беседы о том же…
А Вадик, хоть и не сразу, но успокоил своё сердце в любви с одной молоденькой преподавательницей музучилища, которая была давно и безответно в него влюблена.
Ох, грехи наши тяжкие!
Моя двоюродная сестра по папе – Соня, а вернее, тётя Соня, как я называла её из-за огромной разницы в возрасте, собралась улетать в Израиль!
Эта новость была для меня – как гром среди ясного неба! Конечно, я жила не на Луне и знала, и слышала, что люди массово улетают, или репатриируются, в Израиль, если они евреи и у них есть такая возможность. Это было мне понятно.
Покинуть голодную, разваливающуюся на части страну тем, кого здесь называли «жидами» – чего уж придумать логичнее?
Предприятия сокращались, разваливались. Зарплаты не платились. Вот и муж мой сидит который месяц дома. Когда он ещё работал на консервном, пытался своровать как-то консервы один раз, в счёт зарплаты, так сказать. Перекинул мешок с консервами за забор, как все делали. Подобрал с другой стороны. Пришёл домой злой как чёрт!
– Воровать не умею. И не проси.
А я и не просила никогда. И деньги, и продукты дома были за счёт репетиторства. Ещё и соседей кормила.
Так вот, в той самой несчастной, разрушающейся стране антисемитские настроения крепчали, и евреи попросту улетали в другие страны. В никуда. Но оставаться здесь уже не хотели.
Я же себя никогда не относила к еврейству в полной мере. Вернее, относила. Вернее, вопрос самоидентификации для меня всегда был очень сложен. Тем более что дети мои, после моего замужества с русским парнем мордовских кровей, вообще имели отношение к евреям очень косвенное. Короче, для себя я никаких вариантов в направлении Израиля не рассматривала. А тут вдруг тётя Соня, моя любимая, моя родная Сонечка, улетает в Израиль!
С еврейством у Сонечки и её семьи всё было в полном порядке. И когда Лизка, моя двоюродная внучка, дочь Сонечки, съездила в Киев к консулу, им только коротко сказали:
– Собирайтесь! Вы можете лететь.
Я ничего об этом не знала. Может, Соня не хотела меня расстраивать своим отъездом раньше времени. А может, не считала меня причастной – ведь в среде моих родственников по папиной линии я всегда числилась «гойкой», полукровкой.
Все последние годы перед их отъездом Лиза работала у меня в «Ладушках». Я уже говорила раньше, что все преподаватели у нас получали очень приличные зарплаты. Где-то раз в десять превышающие средние за подобную деятельность в других местах. Мы честно делили родительские взносы поровну, буквально «на коленке». И все были довольны свалившимся на нас финансовым благополучием.
Лизка тоже была очень довольна! Она была матерью-одиночкой с престарелыми родителями на руках. Она была единственным кормильцем в семье. Когда-то окончила музучилище, работала хоровиком, аккомпаниатором.
Жизнь в «Ладушках» казалась всем моим девочкам, кто работал во Дворце химиков, сказочным сном! Все были счастливы, все любили друг друга. Но потом наступили иные времена…
– Девчонки! От нас требуют официального оформления зарплат через кассу.
Девочки-преподаватели посмурнели, предчувствуя нехорошее.
– Мы должны платить налоги, оплачивать аренду, – я помолчала, – и не только. Мы с колледжем преподавателей дошкольного воспитания теперь составляем одно целое, как бизнес. И должны платить за «крышу».
