Вернул супницу на стол, большими глотками допил остававшееся в бокале вино, подошёл к зеркалу, снова рыгнул и широко улыбнулся — проклятая морщина исчезла. А вместе с ней — неприятный запах из старческого рта и дряблая сухость кожи. Волосы остались седыми, но их здоровый блеск говорил о внутренней силе. Ритуал в очередной раз победил признаки увядания и наполнил тело мощью молодости.
Мужчина вытер лицо салфеткой и повернулся, услышав робкий стук в дверь.
— Войдите!
— Павел Аркадьевич, вы здесь?
— Да.
Галя приоткрыла дверь, проскользнула в комнату, подошла к вернувшемуся в кресло мужчине и остановилась, робко теребя подол коротенького пеньюара. Она жила в его доме не так давно, но хорошо знала, что нужно делать, чтобы возбудить мужчину.
— Я проснулась, а вас нет, — пролепетала девушка, не поднимая взгляд и всем своим видом напоминая напуганную школьницу. — Мне стало тревожно…
У мужчины раздулись ноздри.
— Подойди.
Он развязал пояс и распахнул халат. Девушка хотела встать на колени, но увидела, что этого не понадобится.
— Сюда!
Он развернул Галю спиной и притянул к себе.
Она вздрогнула. Устроилась удобнее и улыбнулась:
— Вы настоящий сердцеед, Павел Аркадьевич.
— Знаю. — Он погладил её нежные округлости и повторил: — Знаю…
Этот дом должен был родиться в Питере: тяжёлый, основательный, не очень высокий и угловатый, выстроенный массивным квадратом с узким двором-колодцем, — он выглядел чужим на московской улице. В городе, который даже сегодня иногда называют «большой деревней». Дом выглядел каменным гостем с берегов далёкой Невы, некогда явившимся на дерзкий вызов древней столицы да заплутавшим среди Семи холмов. Выглядел сосредоточенным, подобно поднявшему щит рыцарю, выглядел готовым противостоять яростному ветру с залива, но вместо этого отмахивался от тополиного пуха да скучал, небрежно считая пробегающие годы.
Московское отражение Питера…
Особенно красивым дом становился в вечернем сумраке, опутанный таинственными тенями, резко подчёркивающими придуманные архитектором линии. Когда же ночь полностью вступала в права, запирая город в беспросветный мрак, дом становился крепостью. Арку перекрывали кованые ворота, запирались окна и двери, а тусклые фонари превращались в сторожей, не пускающих ночь во двор. Дом заботился о своих жителях, оберегал их, но получалось у него не всегда.
Далеко не всегда.
И в то полнолуние…
Нет. В то полнолуние жителям дома ничего не грозило, и он просто наблюдал: мрачный и молчаливый. Наблюдал, как заснули тусклые фонари-сторожа, сдавшись напору чернильной Тьмы. Как закружил по двору лютый ветер, меняя ткань привычной ночи на её отражение, а на асфальтовом дне колодца вспыхнул нестерпимо-белым сиянием магический квадрат, внутрь которого вписался алый, как артериальная кровь, круг, испещрённый чёрными символами заклинаний и защиты от них. Круг невиданной силы, собрать которую можно было лишь в Великое Полнолуние, круг удивительной и страшной трансформации.
Круг набухал вверх, беременный пузырём алого сияния, и когда он порвался — бесшумной вспышкой, заглянувшей в каждое окно зловещим отблеском, тучи неожиданно рассеялись, и прямо над колодцем встала удивлённая Луна.
Огромная, очень близкая Луна.
Это было первое, что я увидел.
Отражение Солнца.
Красноватый шар, испещрённый оспинами, висел надо мной, заливая двор ворованным светом. Тучи обегали шар, боясь задеть его раскалённые бока и тем нарушить магию Великого Полнолуния — одного из главных праздников Отражения, когда сильнейшие заклинания способны творить и жалкие неумехи.
Луна казалась такой огромной и висела так низко, что, взобравшись на крышу, я смог бы пнуть её ногой.
Наверное.
Но тогда я просто смотрел на красноватый шар, не желая ему зла, а он отвечал равнодушно, не зная ни меня, ни моей боли, ни моей ненависти. Впрочем…
Я сам тогда их не знал.
А когда Луна наскучила, я попытался сделать шаг и выяснил, что ноги скованы холодными, как лёд, колодками — невидимыми, но крепкими. Это стало неожиданностью. Я огляделся, изучая знакомый двор с пристальным вниманием. Двери и ворота заперты, огни погашены, городской шум запутался в тёмной вате магии и сна, и вокруг царит полнейшая тишина. Я стою в квадрате, нарисованном на асфальте двора светящейся белой краской. В квадрат вписан алый круг, испещрённый чёрными символами и вскрытый кесаревым скальпелем, чтобы я смог вырваться наружу. Обрывки круга испускают алое сияние, в котором прячутся мои ноги ниже колен. Видимо, там же прячутся и колодки. В углах квадрата догорают свечи. Их свет призрачен, ведь свечи заняли его у Луны. Воск вампирически бледен, потому что взят взаймы у Смерти и сейчас возвращается к ней, пропадая в асфальте двора.
Воск не плачет, он убегает.
Он меня боится. Не Смерть, а её воск. Он убегает от меня, хочет вернуться к Смерти, ведь там безопасно — Смерть я не трону.
Во всяком случае, не сегодня.
Справа лежит мужчина. Лица не видно, но по фигуре и одежде я понимаю, что он молод. Скорее, юноша, чем мужчина. Навскидку — лет двадцать.
Мёртвый.
