Реколлекции состоят из уймы духовных упражнений: ежедневно по три размышления, одна беседа, два духовных чтения, два испытания совести, обход крестного пути, а в промежутках лицезрение «святая святых», подготовка к исповеди, чтение религиозных книг. И все это помимо обычных утренних и вечерних молитв, богослужений. Реколлекция обязывает к silentium strictum — строжайшему молчанию; во время коротеньких передышек семинаристы в одиночку прогуливаются по саду и двору.
Продолжительность реколлекций различна: в начале учебного года — трехдневная, перед рождественскими каникулами — однодневная, перед пасхой — трехдневная, перед летними каникулами — одно- или двухдневная. Кроме того, перед малыми посвящениями семинарист должен пройти трехдневные, а перед посвящением в иподиаконы, диаконы и ксендзы — шестидневные реколлекции.
Моя первая реколлекция в семинарии навсегда осталась в памяти. Духовный наставник начал вступительную беседу на тему «Суета сует и все суета, исключая любовь к богу и служение ему одному». Я слушал, как духовный отец развивает эту мысль, и диву давался: какая глубокая истина! Двадцать четыре года прожил я в миру, но все время был чем-то озабочен, неудовлетворен, тосковал, что-то искал и не мог найти.
— Ради себя сотворил ты меня, господи, и потому мечется душа моя, пока не найдет успокоения в тебе, — пересказывает духовный отец слова святого Августина.
«Да ведь это же голос моей собственной души!» — изумляюсь я.
Вместе со мной ушел от мира учитель Альбертас Буткус, окончивший несколько лет назад Каунасский университет. К Альбертасу, так же как и ко мне, с удивлением и уважением относились не только семинаристы, но и профессора. В виде исключения нас приняли сразу на четвертый курс и поселили в одной комнате.
И мы оправдали доверие: отличались прилежанием, ревностно блюли устав. Товарищи избирали то Буткуса, то меня старостой курса, так называемым «сеньором», а ректор поручал нам ответственные должности — вицедекана, декана и настоятеля семинаристов.
Только в семинарии я понял, как много значит для человека свобода. Суровые правила урезают и без того куцую свободу семинариста. Устав запрещает выходить без разрешения в город, видеться с друзьями и знакомыми, регламентирует всю жизнь семинариста, каждый его шаг. За неукоснительным выполнением устава бдительно следит префект. Мало того, семинаристы сами обязаны контролировать себя: ежедневное испытание совести является средством, при помощи которого молодых людей принуждают ревностно блюсти устав.
А семинарский колокол! Его размеренные удары неумолимо напоминают, что ты затворник, которому положено ложиться и вставать, говорить и молчать, ходить и сидеть, молиться и петь не тогда, когда хочется, а только в установленные часы.
Семинаристы обычно не задают вопросов, особенно таких, которые связаны с основами вероучения и могут насторожить профессора: уж не пахнет ли здесь крамольным «критицизмом»? Как в нравственном богословии, так и в догматическом, как во введении в священное писание, так и в других «святых дисциплинах» полным-полно положений, вызывающих сомнения даже у глубоко верующих семинаристов. Казалось бы, только на лекциях и рассеять эти сомнения, только в духовном учебном заведении и разобраться во всех проблемах вероучения. Но нет! Не стоит затрагивать таких вопросов. Начнешь высказывать свое мнение, станешь выяснять темные места — обратишь на себя внимание начальства. Тобой заинтересуются, но не как искателем истины, а как нетвердым в вере семинаристом, человеком критического склада ума и, следовательно, неподходящим кандидатом в ксендзы.
На время каникул контроль за семинаристами переходит к настоятелям приходов: они должны следить, чтобы юноши соблюдали благочиние. Осенью семинаристы представляют начальству в запечатанном конверте свидетельство настоятеля о поведении.
Ксендз должен ежедневно читать бревиарий (специальный молитвенник для католических священников). Со временем эта обязанность становится страшной обузой. Тем не менее церковь строго требует, чтобы священник ежедневно прочитывал все положенные молитвы, не пропуская ни одной.
Первое же знакомство с закулисной жизнью ксендзов потрясло меня, непреклонного в исполнении правил семинариста: настоятель нашего прихода Юозенас не читает бревиария! Золотообрезная книга всю неделю пылится в ризнице и извлекается оттуда только к воскресной вечерне, когда без нее нельзя обойтись.
Это был для меня тяжелый удар. Я уже поднаторел в богословии настолько, чтобы разобраться в положении. Ксендз, не читающий бревиария, берет на свою совесть тяжкий грех. А грешник не имеет права совершать религиозные обряды, ибо это новый тяжкий грех! У меня волосы встали дыбом: на моих глазах ежевоскресно творится кощунство на кощунстве, святотатство на святотатстве!