Моя мать была очень набожна. И не только она — вся семья была такой. Каждое утро и каждый вечер все молились, стоя на коленях; по воскресеньям и в праздники одни отправлялись в костел, а другие во время обедни читали дома молитвы по четкам или повторяли службу по молитвеннику.
От семи до двенадцати лет я одолел немало религиозного чтива. Эта литература вместе с религиозными занятиями сильно действовала на мое пробуждающееся сознание: я с малолетства был набожен, любил создателя, святых праведников, ангелов, живо представлял себе муки ада, чистилище и райскую благодать. Хорошо помню, как меня впервые повезли в костел. В храме мне показалось, что я попал прямо в рай: «Так вот где живет боженька! Вот какой дом у него!..»
Меня поразил не только костел. Я еще никогда не видел столько празднично одетых людей, принаряженных ребятишек.
Мать шепотом объясняла мне, что к чему, поучая, что в костеле не подобает глазеть по сторонам, а особенно не следует поворачиваться спиной к алтарю, где находится сам боженька.
Как зачарованный смотрел я на священника.
— Сам боженька говорит его устами, — сказала мать. Так вот почему у священника такой удивительный, берущий за сердце голос, вот почему люди слушают его с таким уважением!..
Со временем я стал чаще бывать в костеле. Сначала меня водили туда родители, а когда подрос — сестра Люда. В костеле я ощущал всю свою ничтожность, но вместе с тем мне казалось, будто какая-то неведомая сила возносит меня над землей. Причина такого состояния была мне ясна: костел — святое место, божий дом.
Первая исповедь, первое причастие еще больше увеличили мое уважение к духовенству. «Какое счастье быть священником!» — думал я, не сводя глаз с ксендза.
Зимой наша семья отправляла религиозные обряды особенно усердно. Летом, естественно, молились мало: дни пробегали в работе, куда уж тут перебирать четки! Зато долгие осенние и зимние вечера наполнить было нечем.
В нашем доме общие моления начинались в октябре. По вечерам вся семья, став на колени, вслух читала молитвы по четкам, отец заводил литанию Марии, а мы подпевали. Затем следовали «Карунки» и прочие песнопения.
Множество прочитанных в детском возрасте книг духовного содержания и соответствующее воспитание привили мне глубокую веру в бога. Но все-таки иногда возникали сомнения.
В одной из книг медитаций было сказано, что после смерти душа, лицезреющая бога, абсолютно счастлива и не имеет никаких желаний. А о последнем суде говорилось, что тела, восстав из мертвых и соединившись с обитающими на небесах душами, приобретут свойство в мгновение ока переноситься из одного места в другое. Но коль скоро человек абсолютно счастлив от лицезрения бога, ему не нужны никакие путешествия!
Несмотря на такие неясности, моя вера была крепка. Существование потустороннего мира казалось мне непреложной истиной.
Между тем в мире происходили важные события. Стояла ранняя осень 1914 года. Отец приносил иногда газеты, в которых крупными буквами было набрано черное, грозное слово «ВОЙНА». Я принялся просить бога отвести от нас войну.
Несмотря на мои молитвы, говор орудий нарастал не по дням, а буквально по часам. И однажды немцы прорвали фронт.
Первое знакомство с завоевателями ясно показало, что они чувствуют себя на нашей земле полными хозяевами. Началось организованное и систематическое ограбление захваченного края.
Жестокость и бессердечие оккупантов я объяснял тем, что они не католики, следовательно, люди, далекие от «истинной веры».
Мне шел одиннадцатый год, когда дома решили, что я должен учиться. Но с первым учебным заведением я управился в несколько месяцев. Я еще дома умел читать и писать, знал все четыре арифметических действия.
Родители решили, что хватит мне сидеть на «азах» — пора думать о прогимназии, и в середине мая я очутился в Купишкисе. Испытания во второй класс я выдержал успешно. Готовил меня учитель, который сам экзаменовал по многим предметам.
Однажды меня вызвал причетник:
— Вот что, сынок, не хочешь ли учиться прислуживать?
Я давно завидовал мальчуганам, которые помогали ксендзу священнодействовать. И вот мои чаяния сбываются!
Причетник дал мне текст чинодействия, и я принялся тщательно изучать его. Через неделю причетник проверил мои знания. И тут выяснилось странное обстоятельство: я хорошо запомнил текст, но не смог выговорить ни слова на чужом, непонятном языке. Причетник разбранил меня и велел заниматься прилежнее. Я стал зубрить, но не успел вызубрить, как однажды утром меня позвали:
— Беги в костел: причетник с ксендженькой уехали и служек никого нет… А настоятелю пора начинать — иди-ка прислуживать.
С бьющимся сердцем я помчался в ризницу, облачился в стихарь, дрожащей рукой потянул за ленту колокольчика, вместе с ксендзом взошел на ступени алтаря, а в голове неотступная мысль: как бы не сбиться.
Но, как говорится, голь на выдумки хитра. Я громко и отчетливо произносил первые слова, потом бормотал что-то похожее на латынь, а к концу предложения снова возвышал голос. Все сошло гладко.