Снег у проруби был красным от крови. Следы узких полозьев вели от ручья к сереющим невдалече избам. Взяв коней под уздцы, парни пошли по следам и остановились у покосившейся курной избенки, крытой старой соломой, поверх которой шапкой белел снег. Из-за забора, со двора, доносился плач. Друзья осторожно вошли в распахнутую настежь калитку… Угадали — во дворе стоял небольшой гроб, вокруг которого толпились бедно одетые люди: мужики, женщины, дети. В гробу, в чистом кафтанчике поверх белой рубахи, лежал тощенький длинноволосый отрок с бледным, искаженным гримасой ужаса лицом и закрытым воротом шеей.
— Кольша, — сняв шапку, прошептал Иван, подойдя ближе, спросил у какого-то парня: — Как его?
— Ножом. — Обернувшись, тот сжал кулаки. — Какой-то гад полоснул по горлу. Кольшу и приятеля его, Антипку. Потом хотел тела в ручей сплавить, в прорубь, да не успел, видать, спугнули… И за что только их, Господи?
— Вот именно, за что? — тихо повторил Митрий.
Немного постояв у гроба, друзья вышли на улицу.
— Надо бы расспросить — кто чего видел? — Митрий, вздохнув, отвязал коня от старой березы с заиндевевшими серебристыми ветками.
— Обязательно расспросим, — кивнул Иван. — Только не сейчас, чуть позже.
— Ко второму, Антипу, поедем?
— Стоит ли? — Иван покачал головой. — Ты, Митька, спрашивал — за что их? Думаю, ни за что. Просто так, на всякий случай.
— Значит, кто-то про них прознал! — воскликнул Митрий. — И этот кто-то имеет прямое отношение к ошкую, или, как его здесь прозвали, Чертольскому упырю!
Иван согласно кивнул и тронул поводья коня:
— Поедем доложим. Опосля вернемся — допросим всех, кого сможем.
— Со Ртищевым еще бы посоветоваться. — Митрий погнал коня рядом. — Он обещал про ворожей да колдунов узнать.
— Посоветуемся, — вздохнул Иван. — Представляю, что нам «правое ухо царево» скажет!
В «приказной избе», как все по привычке называли каменные приказные палаты, недавно выстроенные по приказу царя Бориса, было непривычно тихо. Дьяки с подьячими, перешептываясь, шарились по углам, на крыльце о чем-то негромко судачили пристава и писцы, и — такое впечатление — никто не работал!
Недоуменно переглянувшись, приятели вошли в родную горницу, где уже дожидался их Прохор, тоже какой-то грустный, словно пришибленный из-за угла пыльным мешком.
— Да что тут такое случилось? — с порога спросил Митрий. — Нешто Самозванец уже у кремлевских стен?
— Ртищев умер, — негромко отозвался Прохор. — Я приехал, а там уж все собрались — домочадцы, слуги, доктора иноземцы.
— И что? — набросился на парня Иван. — Что доктора говорят?
— Легкие… — Прохор развел руками. — Какой-то там «необратимый процесс»… Да сами знаете, кашлял Андрей Петрович в последнее время сильно.
— Эх, Андрей Петрович, не вовремя как…
Все трое, не сговариваясь, обернулись к висевшей в углу иконе и перекрестились:
— Царствие тебе небесное! Хороший был человек…
— Да уж… И нам помог много. Без него бы… А, что говорить, — Митрий махнул рукой и угрюмо уселся за стол. — Надо бы подсобить домочадцам-то его с похоронами.
— Поможем… Брат у него остался, Гермоген. Говорят, художник… Как думаешь, отпустит Семен Никитич?
— Не отпустит, так сами уйдем.
— Тоже верно…
И все трое разом вздрогнули от чьих-то тяжелых шагов. Резко распахнулась дверь… Да-а, верно говорится — помяни черта, он объявится! На пороге стоял Семен Никитич Годунов. Любил вот так вот появляться, внезапно — не корми хлебом. В этот раз, правда, смущением захваченных врасплох подчиненных наслаждаться не стал. Сняв высокую горлатную шапку, перекрестился и тяжело уселся на лавку:
— Скорблю! Скорблю вместе с вами… земля пухом Ондрею Петровичу, знающий был человек… Ох-хо-хо… Токмо вот о здоровьишке своем не заботился. Сколь раз говорил ему — сходи к бабкам, полечи кашель свой… Куда там! Вот и докашлялся.
— Семен Никитич! Мы б хотели с похоронами помочь…
— Без вас помогут, — отмахнулся боярин. — Для вас иное задание есть, важнейшее.
— Ошкуя ловить?
— Да пес с ним пока, с ошкуем. Поймаем, никуда не денется. — Годунов ухмыльнулся и сузил глаза. — Покойничек Ртищев сказывал — вы важные бумаги прошлолетось добыли… Вот со списками с них и поедете в самозванский лагерь!
— Куда?!
Парни изумленно вытаращили глаза на боярина. Вот уж ошарашил так ошарашил!
— Поедете, — невозмутимо продолжал Годунов. — Скажетесь, будто беглые… Найдете сомневающихся, им бумаги те покажете, чтоб знали, каков самозванец «царь»! Но — то не главное…
— А что главное? — пришел в себя Иван. — Самозванца убить?
— Зачем убить? — Боярин захохотал, затряс окладистой бородою. — Убить кому, чай, и без вас найдутся. Вы же список с самозванных грамот ему, Димитрию лживому, и покажете. Пущай на свои же словеса посмотрит! Пущай знает, что подлинники — у нас! Понимаю, что опасное дело и трудное… Потому вас и посылаю — Ртищев уж больно вас нахваливал, да и сам вижу — работники вы умелые. К тому же больше уж и верить некому.
Вздохнув, Семен Никитич осенил ребят крестным знамением:
— Идите, готовьтесь. Завтра поутру и выедете под видом монахов-паломников. А начет похорон не сомневайтесь, поможем!
