А Прохор на них не глядел — увидал вдруг у входа в кузницу молодую красивую деву. Голубоглазую, с русыми косами. Дева смотрела на него с таким восхищением, что Прохор аж покраснел, засмущался, чего уже давненько за ним не водилось.
— Ну, хватит, хватит, парень. Положи кувалду — беру тебя молотобойцем, беру!
Послушно поставив кувалду в угол, Прохор подошел к рукомойнику…
— Хозяин, водица-то у тебя кончилась!
— Сейчас принесу… — Лишь сверкнули голубизною глаза.
Исчезла, убежала красавица… И вновь вернулась, уже с кувшином:
— Наклонися, солью.
Прохор наклонился, подставил под холодную струю спину.
— Эх, хорошо!
Отфыркиваясь, поднял голову:
— Тебя как звать-то, краса?
— Марьюшка, — потупила очи дева. — Марья.
Сыскное ведомство постоянно расширяло свою деятельность.
Марьюшка потом рассказывала Прохору, как увидала его в первый раз, в кузнице. Этакий мускулистый голубоглазый великан с рыжеватой бородкой, с кувалдой, похожий на какого-то древнего северного бога. Запал, запал дюжий молотобоец в трепетное девичье сердце, — то же и сам чувствовал, и, надо сказать, чувство это очень Прохору нравилось. Красива была Марья, к тому же добра и умна — последние качества молотобоец разглядел чуть позднее, когда нанялся-таки в кузницу, хотя попервости вовсе не собирался махать молотом, да вот Марьюшкины глаза смутили.
Всю неделю — пока работал Прохор — девчонка постоянно прибегала в кузницу — то пирогов принесет, то квасу. Сама встанет у входа, смотрит, как летят из-под молота искры, как шипит опущенное в студеную воду железо, как оно изгибается, подчиняясь ударам, принимает форму подковы, дверной петлицы, рогатины.
— Вот спасибо, Марьюшка! — Кузнец и молотобойцы уписывали пироги за обе щеки. — Дай Боже тебе здоровьица да хорошего жениха.
Девушка краснела, смущалась, а парни хохотали еще пуще. Лишь Прохор иногда хмурился да одергивал — совсем, мол, смутили девку.
Как-то, закончив работу, Прохор умылся, оделся и, направившись к воротам, быстро оглядел двор, с удовлетворением увидав неспешно прохаживавшуюся девчонку. Длинный бархатный саян темно-голубого цвета, поверх него — пушистая телогрея, сверху — шубка накинута, сверкающая, парчовая, с куньим теплым подбоем, на ногах сапожки черевчатые, на голове круглая шапка соболья, жемчугом изукрашена, не кузнецкая дочь — боярыня, — видать, баловал Тимофей Анкудинович дочку.
Прохор нарочно замедлил шаг, наклонился, зачерпнул из сугроба снег — сапоги почистить. Скосил глаза — ага, девица тут как тут:
— Далеко ль собрался, Проша?
— Домой, — молотобоец улыбнулся. — Ну, куда же еще-то?
— А далеко ль ты живешь?
— Да недалече…
— Пройтись, что ли, с тобой, прогуляться до Москвы-реки да обратно? Денек-то эвон какой!
Денек и впрямь выдался чудный — с легким морозцем и пушистым снегом, с бирюзовым, чуть тронутым золотисто-палевыми облаками небом, с сияющим почти по-весеннему солнышком. Сидевшие на стрехе воробьи радостно щебетали, не видя подбиравшуюся к ним рыжую нахальную кошку. Оп! Та наконец тяпнула лапой — хвать! Мимо! Подняв нешуточный гвалт, воробьиная стайка перелетела на ближайшую березу, а кошка, не удержавшись, кубарем полетела в сугроб, слету вставая на лапы.
— Так тебе и надо, Анчутка, — погрозила пальцем Марьюшка. — Не воробьев — мышей в амбаре лови!
— Прогуляться, говоришь? — Прохор сделал вид, что задумался. — Инда, что же — пошли! Только это… матушка не заругает?
— Не заругает, — засмеялась девчонка. — Наоборот, рада будет, что не одна пошла, а из своих с кем-то.
Про батюшку Прохор не спрашивал, знал уже — Тимофей Анкудинович с утра раннего выехал в Коломну — договариваться со знакомым купцом о железной руде. Потому-то и закончили сегодня рано, правда, отнюдь не по принципу «кот из дому, мыши в пляс» — заданный хозяином «урок» выполнили: без обеда трудились и почти что без передыху. Зато вот и закончили — едва полдень миновал.
— Эх, что ж делать? — Прохор почесал бороду и махнул рукой. — Пошли!
Таких гуляющих, как они, на Кузнецкой хватало, и чем ближе к центру, тем больше. Когда свернули на Ордынку, ахнули: вся улица была запружена народом — молодыми приказчиками, подмастерьями, купцами, детьми боярскими, девушками в цветастых платках и торлопах, детьми с санками и соломенными игрушками, какими-то монахами и прочим людом. В толпе деловито шныряли торговцы пирогами и сбитнем:
— А вот сбитенек горячий!
— Пироги с капустою, с рыбой, с горохом!
— Сбитень, сбитень!
— Пироги, с пылу, с жару — на медное пуло — дюжина! Подходи-налетай!
Прохор подмигнул девушке:
— Хочешь сбитню, Маша?
— Маша? — Марьюшка засмеялась. — Меня только матушка так называет, да еще бабушка звала, когда жива была… Царствие ей небесное! — девушка перекрестилась на церковную маковку.
— Бабушка, говоришь? — усмехнулся Прохор. — Ну, вот теперь и я буду. Не против, Маша?
— Да называй как хочешь… Только ласково! Ну, где же сбитень?
— Сейчас.
