Парень поискал глазами мальчишку-сбитенщика, подозвал… Как вдруг, откуда ни возьмись, вынырнули трое нахалов в кафтанах немецкого сукна, подпоясанных разноцветными кушаками.
— Эй, сбитенщик! Налей-ко нам по стакашку!
— Эй, парни, сейчас моя очередь, — спокойно произнес Прохор.
Все трое обернулись, как по команде. Чем-то они были похожи — молодые, лет по двадцать, кругломордые, глаза смотрят с этаким презрительным полуприщуром, будто и не на человека вовсе, а так, на какую-то никчемную шушеру.
— Отойди, простофиля.
— Ой, Проша, уйдем, — уцепилась за руку Маша.
— Ого, какая красуля! — Один из парней ущипнул девушку за щеку. — Пойдем с нами, краса, пряниками угостим!
Вся троица обидно захохотала.
— Постой-ка, Маша. — Прохор осторожно отодвинул девушку в сторону и обернулся к нахалам. — Эй, гниды! Это кто тут простофиля?
— Как-как ты нас обозвал?! — Парни явно не ждали подобного, по всему чувствовалось, что здесь они были свои, а здешний народец их откровенно побаивался.
— А ну, отойдем поговорим! — Один из парней вытащил из-за голенища длинный засапожный нож.
Народ испуганно подался в разные стороны.
— А чего отходить-то? — Пожав плечами, Прохор сделал шаг вперед и, не замахиваясь, профессионально ударил того, что с ножом, в скулу левой рукой, а ребром правой ладони нанес удар по руке.
Вскрикнув, нахалюга отлетел в одну сторону, нож — в другую. А Прохор, как и полагается давнему кулачному бойцу, быстро оценив ситуацию, молнией метнулся к оставшимся.
Р-раз! — с ходу заехал правой, да так, что парнище кувырком полетел в сугроб.
Два! — треснул третьему ладонями по ушам.
Тот аж присел, заскулил:
— Ой, дядька, бо-о-ольно!
Стукнув нахала кулаком в лоб — так, чтоб повалился наземь, Прохор подскочил к выбиравшемуся из сугроба. Тот, дурачок, еще бормотал какие-то угрозы. Пару раз намахнув по сусалам, молотобоец схватил обмякшего парня в охапку и под злорадный хохот присутствующих забросил за первый попавшийся забор.
— От молодец, паря! — крикнул кто-то в толпе. — Осадил посадскую теребень!
— Счас! — Прохор вытер руки о полы кафтана. — Остатних тоже заброшу.
Он поискал глазами нахалов… ага, сыщешь их, как же — давно уже и след простыл. Да и черт с ними!
— Прошенька! — кинулась на грудь Маша. — А вдруг они бы тебя — ножиками?
— Не сделан еще тот ножик… — Прохор усмехнулся и весело подмигнул девушке. — Ну что? Идем дальше гулять? Ой, сбитню-то так и не попили. Эй, сбитенщик!
— Да ну его, этот сбитень, — отмахнулась девушка. — Потом попьем. Пошли-ка лучше к реке.
— Пошли.
Дивный по красоте вид открывался с южного берега Москвы-реки! Заснеженная пристань с вмерзшими в лед судами, людное торжище — торговали прямо на льду! — красно-кирпичные башни Кремля, зубчатые стены, сияющие купола соборов, высоченная громадина Ивана Великого.
— Да-а, — восхищенно протянул Прохор. — Красив город Париж, и Тихвинский посад ничего себе, но Москва, пожалуй, всех краше!
— То верно, — Марьюшка вдруг зарделась, будто Прохор не Москву, а ее похвалил, помолчала немного. — Как ловко ты их раскидал!
— Я ж кулачным бойцом был, Маша!
Прохор все думал, как бы перевести разговор на Ефима… Но вокруг было так красиво — пушистый, искрящийся на солнце снег, гуляющие люди, светлая лазурь неба над красными башнями Кремля — и сердце билось так радостно, что совсем ни о чем не хотелось думать. Прохор почесал бороду, помолчал да спросил напрямик:
— Говорят, ты с княжичем каким-то дружилась?
— Кто говорит? — Глаза девушки посмотрели с вызовом, зло. — Врут! Да, приходил в гости один парень… Не знаю, может, и княжич… Ефимом звать. Но он мне не по нраву пришелся — пухлощекий, жирный, да и по возрасту — совсем еще дите. Я ведь ему так и сказала — вот ворота, а вот поворот, — так он, представляешь, на Чертолье поперся, за приворотным зельем. С тех пор вот не приходил еще, видать, зелье на ком-то пробует.
— За приворотным зельем, говоришь? — задумчиво переспросил Прохор. — А откуда ты про то знаешь?
— Сам сказал, когда прощался. Иду, говорит, за Черторый, к колдуньям, — все одно, мол, ты моей будешь! Ну, как там у него все вышло, не знаю — еще не приходил.
— И не придет, Маша, — Прохор вздохнул и понизил голос. — Убили его на Черторые во прошлую пятницу.
— У-убили? — Марьюшка всхлипнула. — Как убили, кто?
— Какие-то лиходеи.
А у девчонки уже дрожали плечи.
— Ефи-им… Хоть и не люб ты мне был, а все же…
— Ну, не плачь, не плачь, Машенька, — попытался утешить Прохор. — Чего уж теперь.
— Господи-и-и, Господи-и-и… — плача, причитала девушка. — Да за что же мне такое наказание… Сначала — один, потом — второй… Не хочу! Не хочу, чтобы был третий!
— Один, второй, третий… — Молотобоец покачал головой. — Загадками говоришь, Маша.
— Лучше тебе разгадок не знать! — Марья сверкнула очами. — Идем! Проводишь меня на подворье.
Возвращались молча, Марьюшка всю дорогу всхлипывала, и Прохор корил себе — ну, черт его дернул сказать про княжича! Похоже, сюда еще не дошли чертольские слухи.
Остановились у ворот, прощаться. Марья подняла заплаканные глаза:
— Ты меня прости, Прохор… За то, что вот так… погуляли.
