— Оттуда бревна вывезти легче — по рекам сплавить иль на баркасах-насадах. Да и лесок один на примете имеется. Хороший такой лесок… и недалеко. На Москве-то, чай, уж все леса поделены — боярские либо царские, либо там, где ни рек, ни дорог нету.
Иван задумчиво посмотрел на приятеля:
— Знаешь, Митька, почему я тебе эти деньги дам?
— Потому что я тебе — брата вместо.
— Не только поэтому… — Юноша неожиданно улыбнулся столь светлой и лучистой улыбкой, что Митрий даже не сомневался, кому она предназначена. Не ему — Василиске, сестрице. — Видишь, Митя, ведь получается, что ты у Василисы — един прямой родственник, тем более — мужеска пола… И лесопилка эта, вернее, часть доходов с нее Василиске вроде как приданое будет. Ну, а прогорим — уж останется бесприданницей, всего-то и дел!
— Ну, Иване, — выслушав, восхищенно присвистнул Митрий. — Ну, голова.
Иван ухмыльнулся:
— Ты, кстати, как деньги в Тихвин доставлять думаешь?
— Векселем. На имя отца Паисия, судебного старца.
— Да, уж этому человеку доверять можно. Вот кого бы в отцы посаженые, жаль, далече он. Да и монах.
— Есть у меня один шустрый отрок, — продолжал тему Митрий. — Человек надежный, его с векселем и отправлю.
— А деньги в вексель где переводить будешь?
— Как это — где? У англичан, вестимо.
— А что, англичане и в Тихвине есть?
— А они, Иване, по всей России-матушке есть, если ты не заметил.
Оставив Митрия разбирать челобитные — ох уж, и утомился же от них за день! — Иван, в ожидании Прохора, отправился навестить Галдяя Сукина. Незадачливый подьячий был обнаружен им в людской горнице, в компании непосредственного начальника — дьяка Ондрюшки Хвата.
— Поклон тебе, Ондрей Василич! — входя, шутливо бросил Иван. — Чего домой не идешь, поздно ведь?
— Здоров, Иване! — дьяк дернул бородкой. — Уйдешь тут, с этакими-то обалдуями! — Он с презрением кивнул на поникшего головою Галдяя, скромно стоявшего в уголке. — Лошадь, вишь, увели у него. Про между прочим — казенную! — Ондрюшка вновь повернулся к подьячему: — Так, может, ты ее пропил?
— Не-е, господине… Не пью я.
— Не пьешь? — Дьяк подскочил к несчастному парню ближе и схватил за волосы. — А ну, дыхни!
Понюхал… и отошел разочарованно-устало. Присел на угол столешницы:
— Признайся — в кости проиграл?
— Не…
— В колпачки у шпыней рыночных?
— Как можно?
— Иль в новомодную игру — карты?
Галдяй грустно вздохнул и еще больше поник головою. Чуть оттопыренные уши его горели пожаром.
— Ну, вахлак! — Ондрюшка Хват погрозил парню кулаком. — Ну, погоди у меня… — Он обернулся к Ивану, пожаловался: — Не знаю, что с ним и делать.
— Так что делать? Пусть за лошадь платит — хоть в течение года, что еще-то? — Иван вдруг хохотнул. — Ладно лошадь, в Каменном приказе, рассказывали, лет пять назад приказную избу украли!
— Как так — избу? — заинтересовался дьяк. — Чтой-то я такого случая не припомню… Хотя, нет, вспоминаю смутно…
— Они там только новый сруб поставили, вечером. Утром приходят — нет сруба! За ночь украли, разобрали по бревнышку.
— Да… — Ондрюшка Хват вновь подошел к Галдяю и без замаха ударил кулаком в грудь. Подьячий скрючился, застонал. — Повезло тебе, паря, — усмехнулся дьяк. — Ежели б не лошадь, избу проворонил, прикинь — сколько б тебе платить?!
Поболтав еще немного, Ондрюшка засобирался домой. Проводив его до крыльца, Иван придержал за рукав скорбно бредущего следом подьячего:
— А ну-ка, пошли ко мне. Поговорим.
Заведя Галдяя в горницу, кивнул на лавку:
— Садись. Квасу испей.
Оторвавшийся от челобитных Митрий с любопытством уставился на подьячего:
— Что, коняку твоего нашли?
— Не, господине…
— И черт с ней, с конякой, — отмахнулся Иван. — Давай-ка лучше о деле. Опросил кого, выяснил что-нибудь?
— Опросил, — с готовностью закивал Галдяй. — Это… соседей… и слева, и справа, и протчих, и это… еще прохожих, вот…
По тому, как торопливо перечислял подьячий, по его бегающим глазам, Иван тут же понял — врет. Никого он не опрашивал, ну, разве что совсем случайных прохожих.
— И что видоки показали?
— Это… Показали, что сгорели все.
— Ну, ясно, — хмыкнул Иван. — А поподробнее?
— Что хозяин сгоревший — парсуны любил рисовать, а слуга его, старый — человек хороший, а вот молодой, Телеша, к мальцу одному приставал прегнусно…
— Что за малец?
— Да, как звать, не упомню. Белоголовый такой… Во! Их матушке государь пять рублев пожаловал, на избу.
— Ага… Больше ничего не проведал?
Галдяй опустил глаза:
— Ничего.
— Что ж… Хоть что-то.
Подьячий приподнялся с лавки:
— Так я это… пойду?
— Иди. Чего зря сидеть-то?
— Ну, тогда прощевайте, до завтрева, — низко поклонившись, Галдяй вышел.
Митрий покачал головой:
— Вот, тоже, деятель. Однако где же Прохор? — Он подошел к окну и неожиданно рассмеялся: — Эвон! Идет, кажется…
Заскрипев петлями, приоткрылась дверь, и в горницу заглянул… нет, не Прохор, а давешний незадачливый подьячий.
— Чего тебе? — зыркнул на него Митька. — Потерял что?
— Не… Я вот это… дополнить…
— Ну, входи, коль что решил, — пригласил Иван. — Рассказывай.
— Эвон… — Галдяй суетливо вытащил из поясной сумы завернутый в грязную тряпицу черепок. — На пожарище отыскал. Таких там во множестве.
