— Все трое! — с важностью выказал свою осведомленность младший. — И хозяин, и оба его слуги — и молодой, и старый.
— Хозяин-то, Гермоген Петрович, хороший был. Чудной, но хороший. Парсуны все малевал. Бывало, нас во дворе поставит — рисует, то «поретрет» называл. Похоже.
— И не «поретрет», а «портерт». Парсуна такая. — Перебив братца, младшенький поковырял в носу. — А когда не нас, когда просто во-он ту березину рисует или улицу — то «пэй-заж» называется.
— Чудной был боярин — это ж надо, краски дорогущие на нас тратить да на какую-то там березину!
— А слуги его тож рисовали? — Галдяй уселся на бревно рядом с поваленным забором — надоело уже стоять.
— Слуги-то? Не, слуги не рисовали. Дядька Джон все по двору с пищалью ходил, воров пасся, хоть Гермоген-боярин всегда говорил, что красть у него нечего.
— Дядька Джон? — тут же переспросил Галдяй, стараясь придать голосу некое удивление, что, впрочем, получилось у него плохо — ну да мальчишки не обратили внимания, малы еще были, наверное, лет по девять-десять.
— Дядька Джон — аглицкий немец, — пояснил старший.
— А второй слуга у них Телеша Сучков был, — младшенький не отставал от брата. — Молодой парнище, противный. Нас увидит, догонит — обязательно затрещину даст или подзатыльника. Вот уж гад ядовитейший!
— Типун тебе на язык, Михря! — заругался старший. — Он же помер. Телеша-то в огнище сгорел, а ты его — гадом.
— Гад и есть… — Младшенький утер сопли. — Знаешь, что он со мной на заполье делал? Потом расскажу.
— А что делал? — тут же поинтересовался подьячий.
— Да так… — Видно было, что пареньку не очень-то хотелось рассказывать, а Галдяй и не настаивал — какая разница, что там делал один из сгоревших слуг. Все равно уж теперь — мертвый.
— А нам государь пять рублев дал! — неожиданно похвалился старший отрок. — На новую избу.
— Ну? — Галдяй удивленно вскинул брови. — Неужель пять рублев?
— Точно! Мамка Матрена в Кремль хаживала, так государь ее самолично принял и денег пожаловал. На, говорит, Матрена, — расти детей. Сейчас-то мы на постоялом дворе живем, на Остоженке, у дядьки Флегонтия — то родич наш дальний, — а к осени матушка сруб купит да наймет артельных, те уж живо новую избу сладят.
— Повезло вам! — Подьячий с завистью почмокал губами.
— Чего ж повезло-то? — удивился младший парнишка. — Избу вон по бревнышку раскатали — и те сгорели.
— Да не в том повезло, что избу раскатали, — наставительно заметил Галдяй. — А в том, что царь вашу мамку отметил! Ишь, рублями пожаловал — милость-то какая, понимать надо!
— Да мы понимаем. Матушка уж по всей Остоженке разнесла.
— Чего разнесла, рубли?
— Тю! Не рубли — весть. О милости царской.
— Ну, ладно. — Старший паренек спрыгнул с забора. — Пойдем, Михря, а то мамка обыщется, скажет — с утра ушли и до сих пор нету.
— Так путь-то неблизкий, Кольша! Где Остоженка и где Покровская?
— Все равно — идем. Чего не слушаешься? Я за тебя ответственный!
— Видали мы таких! — Оттолкнув брата, Михря вихрем помчался по улице, только пятки сверкали. Остановился у старой березы, обернулся:
— А ну-ка, догони!
— Делать нечего — за тобой гоняться, — пробурчал старший, Кольша.
Привстав, Галдяй дернул его за рукав:
— А вы чего сюда-то приходили? На родные места посмотреть?
— Да нужны они нам больно! — Кольша усмехнулся. — А ходим сюда каждый день — подбираем всякую мелочь, что от избы нашей осталась. То гвоздь нашли, то воротные петли — все в хозяйстве сгодится.
— То верно.
— А сегодня вот — шиш, пусто. Видать, соседи все подобрали.
— Так вы не только у своей избы, вы и на пожарище поглядите, — посоветовал Галдяй.
Кольша рассмеялся, показав неровные зубы:
— А то мы такие дурные, не посмотрели! Все руки вишь… — он вытянул черные от сажи ладони. — И ничего! Одни вон обломки, — он презрительно пнул ногой закопченный обломок кувшина, — во множестве тут валяются.
— Во множестве…
Галдяй не поленился — нагнулся, подобрал черепок, отчистив рукавом, посмотрел — красивый, с выпуклым рисунком в виде виноградной лозы.
— Много, говоришь, тут таких?
— Да полно. Эвон, смотри сам.
На пожарище Галдяй не полез, поленился, махнул рукой убежавшему отроку да потихоньку пошел в направлении к Китай-городу и к Кремлю — обратно на Земский двор. Опрашивать соседей сгоревшего Гермогена не стал, стеснялся, да и боязно было: по всей улице за воротами, гремя цепями, лаяли псы. Ну их к бесу, укусят еще. А вот черепок подьячий с собой прихватил, а как же — хоть что-то.
Вечером первый явился Митька. Довольный, сразу было видно — что-то раскопал парень.
Иван оторвался от бумаг, кивнул на лавку:
— Ну, что встал? Садись докладывай.
— Нашел, — усевшись, сообщил Митрий. — Картину нашел… то есть, пока не саму, а продавца — Андриана Грека, седенький такой старичок, здесь недалеко, на Никольской торгует.
— И что старичок?
— Поговорил я с ним. Примерно описал картину — с мельницами, мол, ветряными. Андриан сразу же закивал — моя, дескать, картина, язм такими торговал еще по осени. Ну, а зимой Ртищева убили.
— Еще не доказано, что убили, — Иван усмехнулся и махнул рукой. — Ты продолжай, продолжай.
