— Ну, отыскал так отыскал. Все?
— Все, господине. Пойду я.
— Иди, — кивнув, Иван перебросил черепок Митьке. — Что скажешь?
Митрий внимательно осмотрел осколок, понюхал, даже на язык попробовал:
— Кажется, маслом каким-то пахнет. А вообще, кувшин-то был приметный — эвон, лоза виноградная. Явно не у нас в мастерских слеплен. Сходить завтра на рынок, узнать?
— Сходи, — отмахнулся Иван. — Зря, конечно, прогуляешься — что нам с этого черепка? Но, помнишь, Ртищев учил вникать в любую, даже самую, казалось бы, никчемную мелочь?
— Да помню, — Митрий завернул осколок в тряпицу. — Потому и спрашивал.
Прохор явился почти сразу после ушедшего подьячего, наверное, они даже встретились по пути. Зашел, остановился с ухмылкой у двери. Митька с Иваном разом вскинули головы:
— Ну, что?
— Да ничего хорошего, — пожав плечами, отозвался парнище. — Мертвяков-то уже на погост отвезли, зарыли.
— Жаль, — искренне огорчился Иван. — Хорошо, хоть приставы из пожарной чети осмотреть успели.
— Вот-вот, — Прохор согласно закивал. — И я говорю — приставы.
Он обернулся к приоткрытой двери и громко позвал:
— Никифор! Никифор! Ты пришел уже?
— Да тут, — послышался чей-то глуховатый голос.
— Так что стоишь? Заходи.
За дверью откашлялись, и в горницу вошел высокий нескладный мужик с горбатым носом и узкой бородкой. Мужик был одет в длинный красный кафтан, подпоясанный желтым шелковым поясом, и юфтевые сапоги с низенькими каблуками.
— Пожарной чети Земского двора пристав Никифор Онисимов, — поклонясь, отрекомендовался вошедший.
Иван засмеялся:
— Да знаем, знаем, что Никифор, чего кланяешься?
— Да так, — пожарный чуть смущенно пожал плечами. — Привык.
— Садись, вон, на лавку, рассказывай.
— О чем?
— Как это — о чем? — ухмыльнулся Прохор. — О том, что и мне — о мертвяках.
Пристав уселся на лавку и, помяв в руках шапку, почему-то вздохнул:
— Ну, значит, о мертвяках… Как я понимаю — тех, что с Покровской?
— О них, о них.
— Значит, так, — Никифор сосредоточенно покрутил усы. — Всего мертвяков в сгоревших хоромах обнаружено трое, все обгорелые до неузнавания. Двое тел — взрослых, уже сложившихся, и один — отрок. У взрослых во лбах — дырки, аккурат посередине…
— Ну, это мы слышали. Пули.
Пристав кивнул:
— Совершенно верно — пистоль. Для пищали отверстия слишком малы… Хотя, если подумать… точно-то трудно определить — сильно уж обгорели.
— Ладно, хватит о дырках. Лучше о мертвяках.
Никифор почесал за ухом:
— Да что про них скажешь? Мертвяки — мертвяки и есть, царствие им небесное.
Вслед за пожарным все разом перекрестились на висевшую в углу икону Николая Угодника.
— И все же? — настойчиво переспросил Иван.
Сидевший за дальним столом Митрий с любопытством подался вперед. А вот Прохора ничто, казалось, не трогало, — скрестив на груди руки, он стоял, привалившись широкими плечами к стене, и загадочно улыбался. Впрочем, приятели на него сейчас особо-то и не смотрели — все их взгляды были прикованы к приставу. А тот вдруг посмотрел как раз на Прохора, вопросительно эдак посмотрел — что, мол, еще говорить-то?
— Об отроке давай, — махнул рукою силач. — То, что мне начал рассказывать.
— Ага, об отроке, — Никифор тряхнул головой. — У отрока — ну, мертвяка обожженного — дырки в голове не было. А вот грудина — рассечена, словно бы кто ножом ударил под сердце — я ребра-то пощупал: пробиты. Вот ироды… Небольшой такой отрок… лет десяти.
— Что-о?! — Иван с Митрием удивленно переглянулись. — Десяти лет, говоришь? А Телеше — на вид лет четырнадцать-пятнадцать. Ты, Никифор, ничего не перепутал часом?
— Да что мне, в первый раз, что ли? — обиделся пристав. — Нешто десятилетнего с пятнадцатилетним спутаю? Там костяки отличаются сильно. Точно — лет десять, может, даже девять.
Митька присвистнул:
— Ну, дела-а-а…
А Иван пристально посмотрел на Прохора — уж слишком многозначительно тот улыбался:
— Ну?
— Я ведь походил по дворам, — словно бы нехотя пояснил тот. — С ребятишками поболтал — не побрезговал, с дворовыми людьми, с прочими… В общем, вечером, как раз перед пожаром, у бабы одной парнишка пропал. Тут у них дедко живет рядом — она-то и подумала, мол, к дедке убег. Ан, нет, не к дедке. И — до сих пор не вернулся.
Иван качнул головой:
— Вот, значит, как… А что за баба, что за отрок?
— Установлено. Баба — Авдотья Свекла, на базаре овощами торгует, а отрок — Офоня, десяти лет от роду… Неоднократно с Телешей Сучковым ране замечен был.
Высказав все, Прохор снова скрестил на груди руки.
— Телеша Сучков… — тихо повторил Иван. — Искать этого Телешу надо. Искать! Никифор, ты там больше ничего подозрительного не заметил?
Пристав потеребил бороду:
— Больно уж быстро сгорели хоромы. И — одинаково как-то… Такое впечатление — с разных углов подожгли. Да я докладывал уже по начальству. Лично Овдееву.
— Значит, поджог…
— Скорее всего.
— Ну что ж, благодарствую, Никифор, — улыбнулся Иван. — Не хочешь к нам, в сыскную, перейти? Больно уж глаз у тебя вострый.
— В Сыскную? Да Боже упаси! — пожав плечами, пристав высказался со всей откровенностью. — С катами да пытками дело иметь? Нет уж, лучше с пожаром.
