Это поднимает давнюю проблему: почему так мало женщин становится фетишистами. Проблему, которую решили Гринакр и Босс. Их точка зрения состоит в том, что самец для выполнения своей видовой роли должен совершить половой акт. Для этого ему нужны надёжные внутренние силы и сигналы, которые пробуждают и направляют его желания. В этом смысле мужчина от природы и неизбежно в той или иной степени — фетишист. Чем меньше у него самообладания, чем больше ужаса перед вырисовывающимся женским телом, тем больше необходима фетишистская ограниченность и символичность. У женщины нет этой проблемы, потому что её роль пассивна. Мы могли бы сказать, что ее фетишизм поглощён тем, что её тело может сдаться. Как говорит Босс, женщины, которые сжимаются в преддверии физического акта выражения любви, перед определённостью партнёра, могут просто отреагировать полной фригидностью. Или, как также заметил Гринакр, чувство неудачи из-за фригидности у женщины смягчается возможностью сокрытия этого факта; фригидность может быть скрыта до такой степени, которая невозможна при нарушениях потенции у мужчины. Кроме того, женщина в своей пассивной, покорной роли часто получает безопасность, отождествляя себя с силой мужчины. Это позволяет преодолеть проблему уязвимости с помощью передачи власти — как самого пениса, так и культурного мировоззрения. Но фетишист-мужчина как не имеет надёжных источников силы, и не может получить их путём пассивного подчинения женщине. Подытоживая всё это, можно сказать, что фригидная женщина подчиняется, но не уверена, что она в безопасности во власти мужчины; ей не нужно ничего фетишизировать, так как ей не нужно выполнять действие. Мужчина-импотент тоже не уверен, что он в безопасности, но ему недостаточно пассивно лгать, чтобы выполнить свою видовую роль. Таким образом, он создает фетиш как средоточие силы отрицания, чтобы он мог совершить действие; женщина же отрицает всем своим телом. Используя идеально подходящий термин фон Гебсаттеля, можно было бы сказать, что фригидность — это женская форма пассивного аутофетишизма.
Таким образом, все извращения можно действительно рассматривать как персональные религии, как попытки героически превзойти человеческое состояние и достичь в этом состоянии какого-то удовлетворения. Вот почему извращенцы постоянно говорят, насколько превосходен и полезен их подход к жизни, как они не могут понять, почему никто не предпочёл бы его. Это то же чувство, которое вдохновляет всех истинно верующих, трубя о том, кто является истинным героем и что является единственным подлинным путём к вечной славе.
В этой точке пересекаются извращения и так называемая нормальность. Невозможно испытать все возможности жизни; каждый человек должен закрыть глаза на большую их часть, должен «разделять», как выразился Ранк, чтобы не быть подавленным, сбитым с ног. Невозможно наверняка избежать смерти и превзойти её, поскольку все организмы погибают. Самые широкие, самые горячие, самые уверенные и отважные души могут только попробовать мир на зуб; самые мелкие, самые подлые, самые напуганные просто подбирают самые мелкие крошки. Я вспоминаю эпизод со знаменитым Иммануилом Кантом, когда на одном из его собраний разбили стакан; как тщательно он взвешивал варианты идеального места в саду, где можно было бы безопасно закопать фрагменты, чтобы никто случайно не пострадал. Даже величайшие из нас вынуждены поддаваться магической ритуальной драме фетишизма, чтобы избегнуть несчастного случая, столь возможного из-за нашей животной уязвимости.