Второй случай обморока произошёл в 1912 году во время особой стратегической встречи, которая собрала Фрейда и некоторых его последователей в Мюнхене. Вот подробный отчет Юнга об этом инциденте: «Кто-то завел разговор о Аменхотепе IV (Эхнатоне). Было высказано мнение, что в результате своего негативного отношения к отцу он уничтожил отцовские картуши[29] на стелах[30], и что за спиной его великого творения — монотеистической религии — скрывался комплекс отца. Подобные вещи раздражали меня, и я пытался возразить, что Аменхотеп был творческим и глубоко религиозным человеком, чьи поступки нельзя было объяснить личным сопротивлением отцу. Напротив, я сказал, что он чтил память отца, и его рвение к разрушению было направлено только против имени бога Амона, которое он повсюду уничтожал. Оно токже было высечено из картушей его отца, Аменхотепа III. Более того, другие фараоны заменяли имена своих настоящих или божественных предков на памятниках и статуях своими собственными, чувствуя, что они имеют право сделать это, поскольку они были воплощениями одного и того же бога. И всё же они, как я указал, они не положили начало ни новому стилю, ни новой религии. В этот момент Фрейд соскользнул со стула в обмороке».
Внимательными исследователями жизни Фрейда было высказано немало трактовок значения этих обморочных эпизодов. Фрейд и Юнг дали свои собственные интерпретации. Я задерживаюсь на этой теме не только потому, что она может раскрыть проблему характера Фрейда, но и потому, что она лучше всего подтверждает всё постфрейдистское понимание человека, которое мы в общих чертах описали в первых пяти главах. Мы получим самое ясное понимание, когда сможем отразить абстракции в живом зеркале бытия великого человека.
Именно Пол Роазен в своём недавнем блестящем толковании раскрыл ключевое значение этих обмороков. Как и Ранк, Роазен понимал, что психоаналитическое движение для Фрейда в целом было особым проектом causa sui, это был его личный проводник для героизма для преодоления своей уязвимости и человеческой ограниченности. Как мы увидим в следующих главах, Ранк показал, что у истинного гения есть огромная проблема, которой нет у других людей. Он вынужден обретать свою ценность как личность посредством своей работы, что означает, что его работа должна нести бремя его оправдания. Что означает «оправдание» по отношению к человеку? Это значит преодоление смерти путем получения права на бессмертие. Гений повторяет нарциссическую инфляцию ребёнка, он живет фантазией о контроле над жизнью, смертью и судьбой в «теле» своей работы. Уникальность гения отсекает и его корни. Он — явление, которое не предречено. У него, кажется, нет очевидных обязательств перед качествами других. Он, кажется, возник сам по себе, прямиком из естества. Можно сказать, что его проект causa sui «самый чистый»: он действительно не имеет семьи, он отец самого себя. Как указывает Роазен, Фрейд настолько далеко вышел за пределы своей биологической семьи, что неудивительно, что он предавался фантазиям о самосотворённости: «Фрейд снова и снова возвращался к фантазии быть воспитанным без отца». Вы не можете стать своим собственным отцом, пока у вас не появятся собственные сыновья, как хорошо сказал Роазен, и биологические сыновья всё же не пригодны для этого, ибо они не обладают качествами бессмертия, связанными с гениальностью. Эта формулировка идеальна. Следовательно, Фрейду пришлось создать совершенно новую семью — психоаналитическое движение — которое стало бы его особым проводником к бессмертию. Когда он умрёт, гений этого движения обеспечит ему вечную память и, таким образом, вечную тождественность в умах людей и в результатах его работы на Земле.
Но теперь вернёмся к проблеме проекта гения causa sui. В нормальном эдиповом проекте человек интернализирует[31] родителей и воплощённое ими суперэго, то есть культуру в целом. Но гений не может этого сделать. Его проект уникален; он не может быть заполнен родителями или культурой. Он создается специфическим путем отречения от родителей, отказом от того, что они собой представляют, и даже от их собственных конкретных личностей — по крайней мере, в фантазии — поскольку в них, похоже, нет ничего, что могло бы стать причиной гениальности. Здесь мы видим, откуда у гения появляется дополнительное бремя вины: он отрёкся от отца как духовно, так и физически. Этот поступок вызывает у него дополнительное беспокойство, потому что теперь он, в свою очередь, уязвим, так как ему не на кого опереться. Он одинок в своей свободе. Вина — это функция страха, как сказал Ранк.