Какой вывод мы должны сделать из всего этого? Я считаю, что это довольно обычный и поверхностный способ решения проблемы смерти. Все эти примеры, по-видимому, сводятся к магическим манипуляциям для контроля страха смерти. Забота Фрейда о своей матери выглядит как очевидное замещение и рационализация: «Моя смерть не пугает меня, меня пугает мысль о горе, которое она причинила бы ей». Человек напуган пустотой, зияющей дырой, которая останется после его исчезновения. С этим нелегко справиться, но можно справиться с чужим горем по поводу своего исчезновения. Вместо того чтобы испытывать абсолютный ужас от потери самого себя как исчезающего объекта, человек цепляется за образ другого человека. В использовании Фрейдом этих интеллектуальных приёмов нет ничего сложного.
Но есть и другая сторона реакции Фрейда на проблему смерти, которая очень запутана. Согласно его биографу Джонсу, Фрейд испытывал периодические приступам тревоги, в которых беспокойство локализовалось как самый настоящий страх смерти. Также он боялся путешествий по железной дороге. В своих приступах страха смерти он видел себя умирающим и сцену отпевания. Теперь это уже совсем другое дело, нежели навязчивые магические игры с идеей смерти. Здесь Фрейд, похоже, не стал подавлять мысль о собственной кончине и отреагировал на неё с полным эмоциональным беспокойством. Страх перед поездами, конечно, является небольшим замещением, но не таким неконтролируемым, как фобия, соглашается Джонс.
Теперь мы сразу же видим проблемы с таким спекулятивным рассуждением. Невозможно чётко прояснить эти вещи, когда вы имеете дело с ними на таком расстоянии: с печатными словами, а не с живым человеком. Мы точно не знаем, как именно разум взаимодействует с эмоциями, насколько глубоко проникают слова, когда имеешь дело с реальностью или с подавлением. Иногда просто допустить идею в сознание значит пережить эту идею вживую. В других случаях признание даже глубокой тревоги может не означать фактического переживания этой тревоги — по крайней мере, не в полную меру, так как человека на самом деле может беспокоить что-то другое. Психоаналитики говорят о тревоге без аффективности. Может ли человек признать ужас смерти и всё же не испытать его на более глубоком уровне? Являются ли образы умирания и прощания столь же глубокими, как реальное ощущение, что у человека нет абсолютно никакой силы противостоять смерти? В какой степени возможна частичная рационализация даже самой глубокой тревоги? Или эти отношения меняются в зависимости от периода в жизни человека, от испытываемого им стресса? В случае с Фрейдом ясность невозможна. Сам Джонс весьма озадачен различными реакциями Фрейда на проблему смерти: с одной стороны, приступами тревоги, с другой — героической резиньяцией[27]. И в своей попытке понять их он говорит: «Фрейд всегда с решительной смелостью встречал любую реальную опасность для своей жизни. Это доказывает, что невротический страх смерти должен был иметь какое-то другое значение, кроме буквального».
Необязательно: человек может противостать реальной опасности известной болезни, как это было у Фрейда, ибо она дает человеку цель, противника, нечто, против чего он может проявить мужество. Болезнь и умирание всё ещё живые процессы, в которых участвует человек. Но угаснуть в ничто, оставить в мире пустоту, кануть в небытие — совсем другое дело.
Тем не менее, заявление Джонса дает нам реальную подсказку к пониманию Фрейда, ведь, как мне кажется, он говорит, что существует разница между фактом смерти и её обоснованием. Поскольку вся жизнь человека — это манера поведения или сценарий, с помощью которого он пытается отрицать забвение и символическим способом выйти за пределы смерти, человек часто остается не тронут фактом собственной гибели, ведь ему удается окружить её более значимыми смыслами. На основе этого различия мы можем сказать некоторые вразумительные вещи о тревоге Фрейда по поводу смерти. Мы можем попытаться понять, что его беспокоило, с помощью подсказок, широко охватив его стиль жизни, а не через бесплодные попытки размышлений, насколько глубоко его мысли соприкасались с его эмоциями.
Первое, что, по-видимому, ясно проявляется в отношении Фрейда к реальности — то, что, как и многим людям, ему было очень трудно уступить. Он не мог подчиниться ни миру, ни другим людям. Он пытался удержать внутри свой центр тяжести, не отпускать себя и не перемещать его в другое место, как это видно из его отношений с учениками, инакомыслящими и всевозможными внешними угрозами. Когда во время нацистского вторжения его дочь поинтересовалась, почему же они все просто не покончили с собой, Фрейд характерно заметил: «Потому что это именно то, чего они хотят от нас».