Молокоотсос от «Меделы» я купила, когда родила первую дочь. С ней молока у меня было столько, что можно было кормить тройню. Однако ничего хорошего в гиперлактации, как оказалось, нет. Груди отекали, болели, твердели. За каких-то три-четыре часа температура поднималась под сорок – бесконечный лактостаз. Поэтому я купила самый мощный, электрический. Про себя я шутила, что среди молокоотсосов это «Бентли». Во всяком случае, цена у него была драконья. Но Перде я отказала не поэтому. Для меня это было все равно что дать свою зубную щетку.
Ее круглые плечи еще больше поникли. Ребенок все это время не переставая кричал.
– Смесь ты не хочешь, да?
– Жоқ[55].
– Хорошо, давай я сцежу для дочки и, если останется, тебе тоже дам свое молоко?
– Рас па?[56] – Она подалась вперед.
– Да, я бы грудью покормила, но шов болит до ужаса, – я пожала плечами.
Она улыбнулась и села на свою койку.
Я села к себе, распаковала «Меделу» и, воткнув ее в розетку, приложила раструб к правой груди. Аппаратик мерно зашумел. Звук напоминал храпящего шмеля. Я подсветила телефоном бутылочку и с облегчением увидела белые капли, собиравшиеся на дне.
Десять минут спустя грудь полегчала, а в бутылочке собралось пятьдесят миллилитров молока. Я улыбнулась и отставила ее. Потом повторила операцию с левой грудью. С нее собралось почти тридцать миллилитров.
Прикрутив соску к первой, я протянула ее Перде.
Телефон провибрировал – сообщение от Руса: «Как ты?»
Я наговорила аудиосообщение, рассказав о божественной еде его мамы и новостях о дочке.
В палату вошла медсестра и включила свет. Я зажмурилась.
– Мухтарова кто? Укол поставлю.
Я с готовностью прилегла на бок и стянула трусы. Мне всегда нравилось ощущение холодной спиртовой ватки после укола. Особенно когда место укола хорошенько придавливали и массировали. Но в этот раз медсестра вяло приложила ватку и сказала придержать.
Малыш Перде жадно причмокивал.
– Рақмет саған! Өте құнарлы сүтің![57] Жирный, – Перде улыбнулась, глядя на желтое молоко в бутылочке.
– Да не за что. Нам же всем от этого легче, – я встала и выключила свет.
Палата погрузилась в темноту. Кривыми квадратами на стену легли желтые отсветы уличных фонарей. Я закрыла глаза и прислушалась. Изредка доносился звук проезжающих по Сейфуллина машин.
Школу я оканчивала во Франции. École de grâce – школа-интернат – находилась в забытой богом глуши. Рядом только деревушка с двумя тысячами старикашек.
Ухоженная территория кампуса в шестьдесят гектаров вмещала три футбольных поля, соответствующий олимпийским стандартам открытый бассейн, десяток теннисных кортов, конюшню, манеж, трассу для гоночных машин и даже взлетно-посадочную полосу для тех учеников, которые решились пройти курсы пилотирования самолетов. На отшибе кампуса в белом амбаре стоял маленький кукурузник.
Мое общежитие примыкало к трассе, пролегающей через всю страну. По ночам мимо проносились огромные фуры – недалеко был завод, производящий детали для самолетов.
Когда я засыпала, глядя в потолок с лепниной, мне казалось, что шум проносящихся машин напоминает волнующееся море.
Сейчас в полудреме в темной палате я с тоской подумала о хвойном воздухе кампуса, бесцельных прогулках по платановой роще и о самом чистом в моей жизни небе. Звезды там были такими яркими, что в ясные ночи тайные курильщики не решались сбегать из общаги покурить в соседний бор.
Вдруг живот скрутило так, что я резко открыла глаза и выпрямилась. Кончики пальцев покалывало, в рот набежало слюны. Дико, почти до боли захотелось курить. Я резко отвернулась к стенке, сбрасывая наваждение, но мысль засела в мозгу как заноза.
– Это твой первый ребенок? – спросила Перде.
– Нет, вторая дочь, – я ответила на автомате, не до конца вернувшись в реальность из воспоминаний и отгоняя мысль о сигаретах.
– У меня третий, – она положила малыша к стенке. – Мой муж работает фельдшером на скорой. Недавно ему повысили зарплату, теперь он получает сто сорок тысяч! – Перде сделала паузу, мне показалось, что она смотрит прямо на меня, и я медленно кивнула.
– Тяжелая работа. Ночами ездит?
– Ночами тоже, да и днем, знаешь, как трудно бывает. Приезжаешь на вызов, а там на тебя кричат: «Что так долго?! Почему молодой такой?! Другого врача зовите!» – а он хороший врач.
– А ты кем работаешь?
– Я медсестра.
– Да ладно? – Я вскинула брови.
– Да, работаю в поликлинике, где барахолка, знаешь?
– Нет, не бывала там.
– У нас хорошая поликлиника, врачи хорошие. Тоже работают постоянно без выходных. А ведь плотят по сто тысяч, я вообще восемьдесят получаю.
Я округлила глаза и уставилась на нее.
– А как вы живете? У вас же теперь трое детей, сейчас на все такие цены… – Я прикусила губу – счет за наши последние посиделки с подругами вышел на сто тысяч.
– Родители помогают. Қайын ата[58] скотом занимается, нам мясо присылает, картоп присылает.
– Кто занимается?
– Ене бар ғой, соның күйеуі – қайын ата[59].
– А, свекр? Молодец, что помогает вам! Мясо сейчас таких денег стоит, что, кажется, скоро все вегетарианцами станем, – я улыбнулась, но Перде не поняла моей шутки.
