Доктор почесал в затылке, кивнул и удалился. А поручик снял шляпу и еще с минуту стоял молча, разглядывая изуродованный труп.
— Все под богом ходим, — послышался голос фон Штемпеля за спиной.
— Да, не самый приятный повод собраться, — согласился Монахов.
— Дознание продолжается, — известил барон. — Но есть по меньшей мере две различные версии относительно личности покойного.
— Я весь внимание, Борис Александрович.
— Первая, что перед нами чиновник для поручений при начальнике Московской сыскной полиции, коллежский секретарь Двуреченский Викентий Саввич. О том говорят его многочисленные шрамы, а также сослуживцы. Родственников, к сожалению, мы не нашли. Да, еще местный мусорщик из числа бывших каторжных, которого Викентий Саввич грешным делом когда-то отправил по этапу. Собственно, он первым и опознал нашего дорогого коллегу.
— А вторая версия? — Монахов едва заметно напрягся.
— Вторая, что перед нами золоторотец[5] Кузьма Гончуков, клика Гнойный, — Штемпель посмотрел на сослуживца как-то по-особенному, мол, а то ты его не знаешь. — Последний бродяжничал, много пил и, по некоторым свидетельствам, сложил свою голову под каким-то забором еще лет пять назад. И хотя пока что его почти никто не опознал, но…
— Но?
— Надо думать, завтра свежая публикация об этом загадочном происшествии выйдет по меньшей мере в одной ведущей газете города.
— С чего ты взял?
— А вон.
И барон кивнул куда-то за спину Монахову. Тот обернулся и увидел вездесущего репортера «Московского листка» Григория Кисловского. Фигура известного охотника за сенсациями, да еще и с массивным фотографическим аппаратом, маячила на вершине оврага.
— Этому я собственноручно намылю шею. Прошу меня простить, Борис Александрович! — Монахов быстрым шагом прошел к конвойцам, которые не так давно стреляли по крысам, и гаркнул на них неожиданно громко: — Эй, служивые, равняйсь! Смирно! Вон того дурня с фотографическим аппаратом чтобы в радиусе пяти верст отсюда не было. Можно с ним не миндальничать, но и палку тоже не перегибать. Вопросы есть?
— Так точно! Нет, господин поручик! — солдаты переглянулись и тут же побежали исполнять приказание, но Монахов снова на них гаркнул.
— Стоять! Фотографический аппарат тоже пострадать не должен, — напутствовал он. — Просто возьмите и аккуратненько перетащите его сюда. На том основании, что он препятствует работе правоохранения.
— Есть!
— Быстро ты их, — похвалил фон Штемпель. — Полагаю, и надзор за расследованием нам также стоит взять в свои руки…
— Согласен. А где сейчас Кошко?
— А вон там.
На этих словах Монахов оставил Штемпеля. И отыскал начальника сыскной полиции. Аркадий Францевич в одиночестве сидел в крохотной избенке сторожа, расположенной у подножия мусорного оврага.
— Эх, Двуреченский, Двуреченский… Вспоминаю свое знакомство с ним. А ведь мы не так и давно служили вместе, всего каких-то пять с половиной лет. Но зато каких! Он поступил к нам обыкновенным письмоводителем, в чине простого губернского секретаря[6]. Я не раз порывался продвинуть его и по службе, и в чинах. Но чаще всего мой незаменимый помощник отвечал отказом — мол, не чины и не должности выслужить хочет, а по состоянию души все свое время нашей тяжелой работе отдает. Скромнейший и умнейший человек был! А в деле полицейском так и вовсе будто время свое опережал. Второго такого уж не будет, я-то знаю… — сокрушался Кошко.
— Да уж.
Помолчали. После чего Монахов попытался заговорить о своем:
— Аркадий Францевич, все мы любили и ценили Викентия Саввича. Особенно до известных событий. Но жизнь есть жизнь.
— А смерть есть смерть! — перебил Кошко. — И вы тоже руку приложили к этому, вы тоже, Монахов! Обвинили его во всех смертных грехах, заставили от вас побегать, и вот, смотрите, чем дело кончилось!
— Официальных обвинений предъявлено не было, — потупив глаза, напомнил Монахов.
— И что с того? Репутацию ему спасли? А что мне с этой репутацией делать, когда мне сначала правую руку отрубили, а потом еще и левую? Когда один за другим пропали без вести оба моих главных помощника: сначала Двуреченский, а потом и Ратманов… И случилось это ровно после того, как вы и ваши коллеги засунули в это дело свой нос!
— Я понимаю, Аркадий Францевич… — вздохнул Монахов. — Как раз по этому поводу и пришел поговорить.
— Что еще? — огрызнулся Кошко.
— Думаю, вы со мной согласитесь, что данная смерть не должна быть предана огласке, а значит, не будет проходить и ни по каким полицейским картотекам?
— Это отчего же? — Кошко напрягся и по-военному выпрямился. — Я за порядок и учет, вы же знаете!
— Да и я тоже, вы знаете, — признался Монахов, а добавил уже с долей металла в голосе: — Но убийство вашего первого помощника, если это было убийство. Дело уже не обычного сыска, а преступление государственное, политическое! Тем более когда пропали оба ваших заместителя.
— К чему вы клоните, Монахов?
— К тому, Аркадий Францевич, что мы берем это дело под свою ответственность. Немцов! Немцов!
После чего в избу постучался и зашел уже знакомый всем письмоводитель:
— Слушаю, Александр Александрович!
