— Что происходит, Франц Аркадьевич?! — от переживаний тот даже поменял местами имя и отчество Кошко, которого должен был неплохо знать. — За что вы так с нами? Что мы сделали?!
Но как бы ни было жаль дворника, главный московский сыщик ничего ему не ответил, а только распорядился, чтобы Филиппа увели и допросили.
Дальше начальники сыскного проследовали внутрь, поднялись по лестнице на второй этаж и оказались в просторной гостиной. Там среди множества пустых бутылок — с момента последнего «посещения» этого места Ратмановым мало что изменилось — уже со связанными за спиной руками и в окружении двоих дюжих молодцов на диване возлежал Двуреченский.
— «Каберне», «Мадера», «Ром», «Ликер Бенедиктин», — поморщившись, перечислил Кошко, последовательно поднимая уже пустые или основательно опустошенные бутылки.
— Это запрещено? — осведомился Двуреченский, пытаясь казаться трезвым. — И вообще, Аркадий Францевич, что здесь происходит? — повторил он вопрос своего дворника. — И в чем меня обвиняют, стесняюсь спросить?
Но Кошко лишь проскрежетал зубами, не желая разговаривать с подчиненным.
Тогда Двуреченский попробовал переключиться на Ратманова:
— Жорик, может, ты мне что-нибудь расскажешь? Мы всегда были с тобой очень близки! Я поверял тебе все свои тайны! Так расскажи, зачем вы пришли ко мне без приглашения и даже без стука? И в чем моя вина, если она есть?
— У меня есть что порассказать, Викентий Саввич, — признался Георгий, — только вряд ли тебя это обрадует. И гораздо лучше за нас скажут не слова, а дела…
При этих словах оба оглянулись. По всему дому работали сыскные надзиратели. Тищенко и компания методично рылись в бумагах Двуреченского и складывали все, что могло представлять интерес, на большую железную тележку.
Но внезапно все встрепенулись от шума на улице. Вслед за этим на второй этаж поднялся Александр Монахов, сопровождаемый внушительной «свитой» из охранного отделения. Георгий пересчитал вошедших по головам — их было явно не меньше, чем сыскных. Между двумя правоохранительными ведомствами назревал конфликт.
Тогда Кошко, ощерившись, словно пес, у которого отбирают мосол, ехидно поинтересовался у Монахова, а на каком, собственно, основании люди из охранки присутствуют в доме его помощника, Викентия Саввича Двуреченского?
На что очень усталый, наверняка давно не спавший Монахов с заметными уже всем кругами под глазами достал какую-то бумагу и протянул конкуренту:
— У нас все полномочия находиться здесь и проводить обыски. Подтверждены подписью московского градоначальника Адрианова.
Монахов напомнил, что Адрианов является старшим офицером для всех присутствующих — и из сыскного, и из охранки. А бумага за его подписью свидетельствует о том, что делом Двуреченского, как особо важным и политическим, должно заниматься исключительно охранное отделение. После чего сыскарей попросили покинуть помещение.
Ратманов с болью посмотрел на шефа. Крыть тому было нечем. Впрочем, Аркадий Францевич никогда ничего не боялся и сумел с помощью ряда нецензурных, но очень точных выражений донести до Монахова свое мнение о происходящем:
— Это пи…ц!
Разговор на повышенных тонах прервал новый шум с улицы. А вскоре в гостиную влетел и барон фон Штемпель. Будто сегодня каждый считал своим долгом отметиться здесь. Еще раз подтвердив полномочия Монахова, хотя подпись Адрианова уже сделала это за него, ротмистр также призвал Кошко и других сыщиков очистить помещение.
— Аркадий Францевич, сами посудите, — добавил он примирительно, — как-то даже не с руки вам заниматься делом собственного зама, это как отрезать самому себе правую руку, ей-богу!
«Где-то я это уже слышал сегодня, про руку, — подумал Ратманов. — Все-таки и в сыскном у стен есть уши.»
В итоге сыщики покинули дом Двуреченского, передав коллегам из другого правоохранительного ведомства в том числе и железную тележку с наиболее ценными бумагами. Кошко лишь снова выругался напоследок, схватив Ратманова за руку и увлекая за собой на улицу. Однако Монахов и Штемпель и тут помешали планам Аркадия Францевича.
— А вас, Георгий Константинович, мы попросили бы остаться, — неожиданно сказал Монахов. — Вы можете нам еще понадобиться!
В сердцах Кошко сплюнул прямо на ковровую дорожку в доме Викентия Саввича и хмурый, как московское грозовое небо, быстрым шагом удалился. Оставив Ратманова единственным представителем сыскного, если не считать самого Двуреченского, разумеется. А Жора не придумал ничего лучше, чем сесть на диван рядом с опальным коллегой.
Затем, что любопытно, Штемпель и Монахов на пару отдали новое распоряжение. Они отпустили и почти всех сотрудников охранки, объявив, что слишком много народу на столь секретном мероприятии — тоже ни к чему. Остались только самые доверенные. Последним ушел барон, сославшись на другие важные дела по линии политической полиции и напутствуя Монахова:
— Дальше сами, Александр Александрович! Действуйте, как посчитаете нужным… И поспали бы уже, наконец, на ваш изможденный вид нам всем больно смотреть!
