— Ничего страшного, Борис Александрович! Покой нам только снится, — отрапортовал Монахов и загадочно улыбнулся.
И только сейчас, когда ушли все лишние люди, Александр Монахов, стоя у окна и глядя на вечернюю Москву 1913 года, наконец признался, что настал момент раскрыть карты. Ведь он представляет здесь не столько охранное отделение, сколько Службу эвакуации пропавших во времени, московскую ячейку которой в ранге исполняющего обязанности агент возглавил после дезертирства небезызвестного Викентия Саввича Двуреченского.
— А точнее, Игоря Корнилова, конечно, кого мы обманываем?
Георгий поначалу даже не поверил. Неужели все сейчас и закончится? Монахов вскроет карты, они поговорят с Двуреченским, а потом запустят Ратманова, а точнее Юру Бурлака, обратно в будущее? С помощью «инъекции Геращенкова» ли, числового кода Ландау или даже пули в голову — уже не так важно!
И Монахов уже начал подтверждать его мысли:
— Наша основная миссия, можно сказать, закончена. У моих людей на руках неопровержимые доказательства вины Викентия Саввича, а вернее Корнилова, конечно же. В бумагах, найденных в этом доме, есть все. Компромат не только и не столько на всех нас, сколько на самого Двуреченского-Корнилова. И что важно, все это мы нашли уже в новом вашем доме, Игорь… Уже после того, как вы начали клясться, что я не я и лошадь не моя. Дескать, никакого Корнилова в вашем теле нет и в помине, а благодаря уникальным способностям к перемещению во времени и наработкам товарища Ландау то же самое туловище якобы — я подчеркиваю, якобы! — занял уже другой, неизвестный нам персонаж. Но нет, все это тоже вы — Игорь Иванович Корнилов, самый опасный и самый ценный перебежчик и провокатор в рядах СЭПвВ, за последние пару десятков лет так уж точно!
Ратманов сидел рядом с Двуреченским — или кто там сейчас находился в его теле — и слушал этот разговор с открытым ртом. А с не меньшим интересом наблюдал и за реакцией бывшего сослуживца. На какую-то секунду Георгию стало его даже жаль. Это же Двуреченский, он же должен что-то придумать! Неужели сдастся?
После чего уже Монахов для проформы спросил, есть ли у Игоря Ивановича что сказать, как-то оправдаться? На что Корнилов-Двуреченский неожиданно кивнул на Ратманова:
— Правильно ли я понимаю, что именно этот человек привел всех вас сюда? — спросил он.
«Этот человек! — возмутился Георгий в душе. — По имени слабо назвать?!»
— Все верно, — подтвердил Монахов. — Эта огромная и сложная операция, которую одновременно готовили и специалисты службы в Москве в две тысячи двадцать третьем году, и здесь, в девятьсот тринадцатом, никогда бы не увенчалась успехом без Бурлака-Ратманова!
«Вот оно как!» — Бурлак-Ратманов пребывал в некотором удивлении.
— А стоило ли ради этого так… бесцеремонно поступать со мной, закидывать в прошлое практически безо всякой подготовки и даже предупреждения, без гарантии вернуться назад и без каких-либо контактов «своих» людей в чужом времени? — поинтересовался он настолько вежливо, насколько сумел, учитывая, что изнутри его переполнял гнев.
— Все мы — офицеры СЭПвВ и должны подчиняться приказам, какими бы эти приказы ни были, — ответил Монахов. — Даже если нас о чем-то не предупреждают, используют, так сказать, втемную… посылая тогда и туда, куда нужно службе.
Ратманову-Бурлаку было что возразить. Но Монахов, к его чести, сам развил нужную мысль:
— Хотя, — добавил он, подчеркивая, что высказывает только свое личное мнение, — я согласен не со всеми методами подполковника Геращенкова. При этом не могу не признать, что в данной конкретной ситуации его стратегия сработала…
Слова Монахова прервало неожиданное появление… еще и Казака, «страшного атамана» Матвея Скурихина. Тот буквально материализовался на глазах остальных, бесшумно выйдя из соседней комнаты. Даже Монахов, который вроде бы контролировал всю операцию, выглядел немного удивленным.
— Какими судьбами здесь, Матвей Иванович? — спросил он.
На что Казак, с характерной для него ухмылкой и сверкающим боевым шрамом в свете электрической лампы — дом был оборудован по последнему слову тогдашней техники, — ответил, что хотел еще раз своими глазами посмотреть на эту «шкуру» Двуреченского, а вернее Корнилова. Викентий Саввич же, осознав, что его положение становится все более трагикомическим, приветствовал очередного старого подельника так:
— Здрасьте, Матвей Иванович!
— Забор покрасьте! — ответил тот, выражая свое отношение к хозяину дома.
Ратманов все еще не мог поверить в происходящее. Перед ним стоял Казак — опаснейший уголовник, которого к тому же подозревали в покушении на императора! Жора не сумел совладать с любопытством и все-таки спросил:
— Матвей Иванович, а зачем вы на Николая Александровича покушались? Что он вам такого сделал?
Казак вздохнул, будто он сам не знает зачем, и кивнул на Двуреченского:
— А это вы лучше у него спросите!
— Я не знаю, — спокойно ответил Двуреченский-Корнилов и пожал плечами.
Все выглядело настолько дико и абсурдно, что в комнате повисла неловкая пауза. А потом все, кто находился там… зашлись смехом.
