Ну а последним гвоздем в крышку гроба Корнилова-Двуреченского стал… генерал-кавалерист и один из лучших офицеров императорской армии Алексей Брусилов. Будучи ландаунутым от рождения, тем не менее он не принял предложений ни о работе на СЭПвВ, ни о помощи вольным ландаутистам — и там и там его пытался завербовать все тот же Игорь Иванович, выполнявший функции двойного агента. А поскольку генерала пока что[81] не удалось склонить ни на одну сторону, и при этом он является носителем секретной информации о деятельности службы — это очередное, уже третье по счету грубое нарушение протокола!
В докладе возникла пауза. И Бурлак решил, что присутствующие давно не слышали его голоса.
— Позвольте полюбопытствовать, Александр Александрович! — начал он деликатно. — А чем принципиально отличаетесь от Корнилова-Двуреченского вы? Вы тоже состоите и в СЭПвВ, и в ячейке партизан времени. Мы все, конечно, поражаемся вашей работоспособности, но не вы ли одновременно планируете теракты и предотвращаете их? Не вы ли входите в доверие к приближенным царской семьи, чтобы одной рукой организовать заговор, а другой ценой героических усилий… ударить себя по первой руке? Чем, спрашивается, вы лучше Викентия Саввича, Азефа, Гапона или других агентов-провокаторов?[82]
Это был удар под дых. В комнате установилась гнетущая тишина. Однако Монахов нашелся что ответить:
— Между нами, Игорь Иванович, есть три существенных отличия.
— Правда? Сразу три? Это какие же?
— Все то, о чем вы говорите, вы делаете в угоду только самому себе, тогда как я — на благо службы…
— Это которой же? — вновь не смог отказать себе в удовольствии и вставил Бурлак.
— Основной… — осек его Монахов и добавил: — Я делаю это на благо нашей службы здесь, «центра» и Родины. Это первое. Второе — я не дезертир!
— Пока.
— И третье — в отличие от вас, Игорь Иванович, я всегда действую по протоколу.
— Вот с этим не поспорю. Что есть, то есть! — признал Юра.
— Кстати, я не давал вам слова, — заметил Монахов.
— Тогда что бы я здесь ни сказал, будет не под протокол! — фыркнул Бурлак, которому происходящее по-прежнему казалось каким-то цирком.
Коллеги тоже загудели, обсуждая слова дезертира. После чего Монахов громко постучал кулаком по столу:
— К порядку, господа, к порядку! А вам последний вопрос, — он снова развернулся к Юре. — Вы продолжаете утверждать, что вы не Двуреченский, аргументируя это тем.
Но Бурлак, даже не дожидаясь продолжения, прервал его:
— Да, Монахов, да! Меньше слов! Отправляй меня уже в будущее, в «центр», на Лубянку! Надоело слушать про Казаков, Вырубовых и Брусиловых. Все равно здесь никому ничего не докажешь, что я не Двуреченский и уж точно не Корнилов!
В момент произнесения речи Юре в самом деле казалось, что таким образом он прекратит весь этот цирк. Геращенков был ненамного приятнее Монахова, и даже наоборот. Но, по крайней мере, Дмитрий Никитич представлялся человеком, принимающим реальные решения, а не просто блюдущим установленный кем-то порядок.
Однако ожидания попаданца оказались обмануты. Монахов наклонился вплотную к его уху и даже с некоторой грустью предупредил:
— Зря ты так, Игорь Иваныч… Я же много раз говорил и про протокол, и про субординацию. Теперь твою судьбу будут решать совсем другие люди.
В этот момент по темной комнате заметались чьи-то тени. Агенты СЭПвВ за столом зашушукались. А Монахов неожиданно подвинулся. Чтобы в следующий момент, словно из ниоткуда, явился и сел между ним и Бурлаком сам. Александр Федорович Керенский!
Лицо, известное всем, кто хоть раз открывал учебники истории на главе про 1917 год, казалось одновременно знакомым и чужим. Потому что здесь, в этом подвале, среди ландаунутых, Юра уж точно не ожидал увидеть будущего главу Временного правительства России. Более того, попаданец испытал настоящий шок: «Это что же получается?.. Если действиями Керенского руководили из будущего, в том числе из российских и советских спецслужб?.. Тогда понятно, почему осенью семнадцатого года он так просто передал власть коммунистам во главе со своим земляком-симбирцем Ульяновым-Лениным.»
Бурлак слушал остальных, но уже не понимал, что происходит. Его словно ударили обухом по голове, а собственная судьба отходила на второй план по сравнению с какими-то совершенно безумными конспирологическими теориями, в которые даже он сам никогда бы не поверил раньше! Он понимал, что является частью некоей большой игры, выйти из которой живым и здоровым шансов становилось все меньше.
— …Корнилова все мы хорошо знаем… — тем временем признался Керенский.
«Еще бы!» — правда, Бурлак подумал про совсем другого Корнилова[83].
— …Все с ним понятно. Да, наше решение пока не завизировано «центром», — он посмотрел на «формалиста» Монахова. — Но там тоже работают неглупые люди. Потому никаких препятствий для его осуществления не вижу!
Бурлак напряг весь свой ум, пытаясь восполнить информацию, которую пропустил: «Что со мной понятно? И препятствий для чего он не видит? Они не собираются посылать меня на ковер к Геращенкову? Тогда куда?!»
