– Кто бы сомневался, – он криво ухмыльнулся и, придвинувшись ко мне ближе и заглянув мне в глаза, продолжил вкрадчивым голосом. – Ладно, слушай правду: в Подгорном городе нет мест. И его нет не только для новоприбывших. Город забит под самую завязку, здесь с каждым годом всё теснее и теснее: люди слишком стремительно размножаются. Власти пытались контролировать этот процесс, но противозачаточных средств здесь нет в достаточном количестве. В качестве радикальных мер пару лет назад власти чуть не докатились до принятия закона о перерезании маточных труб, но к тому моменту подгорный народ пока ещё не докатился до полной ампутации воли: случилась масштабная забастовка, в результате которой местных женщин с их репродуктивными органами всё же оставили в покое. А тем временем, на фоне всех этих социальных событий, Риган Данн мечтает гораздо о большем, чем о спасении одного-единственного города. Он мечтает стать спасителем целого человечества, но эта идея, вот незадача, серьёзно ограничена нерезиновыми ресурсами Подгорного города, который уже никак не сможет растянуться ни вширь, ни вверх. Однако амбиции президента, в отличие от ресурсов его самопровозглашенного государства, уже не застопорить. И поэтому он рождает идею. Ту самую, которая, как ему хочется и, быть может, только кажется, впишет его маленькое имечко в большую историю. Он придумывает, как стать спасителем. Причём спасителем тех, кто в спасении не нуждается и не просит о нём. Но его уже не остановить в его дурных мечтаниях: свой народ, а вернее тот, что по случайности, вытекшей из глупости, угодил в его лапы, он уже “спас”, лишив его от свободы слова до свободы видеть чистое небо, теперь пришла пора “спасать” и тех, кто всё ещё свободен высказываться и видеть облака. Имея все необходимые ресурсы для того, чтобы обеспечить благополучие своего народа, зарвавшийся правитель, из-за своих эгоцентричных амбиций и явных признаков необратимого маразма, не только ввергает свой уже загнанный под землю народ в самую настоящую нужду, но и начинает искать за пределами своего правления тех, на кого можно было бы распространить эту нужду, которую он воистину считает спасением. Тебя спросят, нужно ли тебя спасать, ты ответишь “нет”, но “спасение” тебе всучат, и это при том, что за спиной спасателей будет стоять целый народ, который всё ещё есть шанс по-настоящему спасти – но у их правителя нет на
– Криокапсулы.
– Так и знал, что ты уже знаешь.
– И ты всё это время знал…
– Два последних года.
– На введённых в криосон ставят какие-то опыты? – я боялась ответа на этот вопрос.
Конан откинулся назад на спинку кресла:
– Насколько я знаю – нет. Люди впадают в криосон добровольно, либо их изгоняют…
– И ты веришь в то, что они могут так поступать с собой добровольно?
– Ты меня не дослушала. У имеющихся в распоряжении Подгорного города криокапсул есть любопытный недостаток, равный серьёзной дефективности: они старых моделей, из-за чего разморозиться из них в любой момент не удастся. Дата разморозки устанавливается непосредственно перед введением человека в криосон и впоследствии изменить её невозможно: либо просыпаешься точно в срок и выживаешь, либо твой криосон прерывают не вовремя, в результате чего ты погибаешь. На подобное едва ли кто-то добровольно подпишется. Ясно как день, что все замороженные – жертвы насильственного введения в искусственный сон.
– Ты знал… И всё равно поставлял в город новоприбывших…
– Я знал про пропадающих горожан. Про пропажи новоприбывших не подозревал – всех, кто добирался со мной до города, при мне вносили в списки новоприбывших, после чего я не интересовался их судьбами, которых за восемь лет моей добровольческой деятельности было не так уж и много, как тебе хотелось бы верить. Ты заинтересовалась последней новоприбывшей, я копнул и наткнулся на это.
– Почему мы до сих пор не заморожены?
