в один прекрасный день, в готовом виде, положил ее на стол КГБ, а также послал в Верховный Совет и передал для ознакомления ряду депутатов. Я советовала ему выпустить книгу анонимно. Но Гинзбург решил, что выступление в открытую окажется более действенным. Он, конечно, понимал, что его ждет[724].
И дождался: ночью 23 января 1967 года, — по свидетельству Арины Гинзбург, — «с улицы Димитрова вывернула машина, двое выскочили, заломили руки и запихнули на заднее сиденье. Опомниться не успел, как уже сидел промеж двух молодцов»[725].
Так вот и вышло, что время Оттепели истекло для Г. в лагере, откуда он — талантливейший собиратель всех несогласных, «великий, — как говорит А. Даниэль, — изобретатель и великий реализатор главных диссидентских ноу-хау»[726], был выпущен только 22 января 1972 года.
И снова взялся за свое: в апреле 1974-го по просьбе А. Солженицына стал распорядителем Русского общественного фонда помощи преследуемым и их семьям, в мае 1976-го одним из учредителей Московской Хельсинкской группы, был ключевой фигурой и среди организаторов, и среди рядовых правозащитного движения в стране.
А 3 февраля 1977-го он снова сел, конечно, и 13 июля 1978 года получил уже 8 лет в колонии особого режима. Досидеть их, однако, не пришлось, так как в ночь с 27 на 28 апреля 1979 года в нью-йоркском аэропорту Кеннеди Г. вместе еще с четырьмя политзаключенными обменяли на двух советских шпионов.
Борьба с коммунизмом продолжилась еще на два с лишним десятилетия, и когда Г. хоронили в Париже на кладбище Пер-Лашез, сын покойного Александр Александрович сказал: «Папа был веселым, несмотря ни на что, человеком. Он был как спичка, горящий и маленький. Спички догорают до конца. Он и догорел»[727].
Лит.:
Становиться писателем Г., разумеется, поначалу не собиралась. Зачем писать, когда послеоктябрьская действительность и без того сразу же открылась ей своей вдохновляюще солнечной стороной?
Г. и двадцати лет еще не было, когда, закончив Казанский Восточный педагогический институт, она начинает преподавать, преимущественно историю ВКП(б), в казанских вузах, вливается в ряды борцов за дело Ленина-Сталина, держит пламенные речи на собраниях[728], готовит кандидатскую диссертацию, заведует кафедрой марксизма-ленинизма в университете и отделом культуры в газете «Красная Татария», а в 1935–1937 годах даже руководит русской секцией Союза советских писателей Татарии.
И в личной жизни тоже все ладно — муж П. В. Аксенов председательствует в Казанском горсовете, у них двое детей, прекрасная пятикомнатная квартира, своя машина с личным водителем, домработница, в доме полный достаток, будущее безоблачно.
Так что, — напишет Г. десятилетия спустя, — «если бы мне приказали за партию жизнь отдать, я бы сделала это без колебаний не только один, но и три раза подряд».
Как вдруг… По подозрению в «контрабанде троцкизма» арестовывают профессора Н. Эльвова, ее сослуживца, а с ним прихватывают и Г., обвиняя сначала в притуплении политической бдительности (за это пока только строгий выговор), чуть позже в связях с врагами народа (тут уже следует исключение из партии)[729] и наконец в подготовке террористического акта.
16 февраля 1937 года, в день ареста[730], советский рай обернулся для Г. адом: допросы, тюрьмы, этапирование в Москву, в Ярославль, во Владивосток, на Колыму; каторга, новые приговоры и наконец пожизненная ссылка… Удел многих, и — здесь она тоже не была исключением — некоторые из старых колымчан, разделивших тот же удел, и В. Шаламов в их числе, «считали тогда Гинзбург партийным догматиком из элитарного слоя»[731].
Возможно, и так. Во всяком случае, получив 25 июня 1955 года справку о полной реабилитации, Г. незамедлительно возвращается в ряды членов КПСС[732] и…
