Итак, шансы на публикацию в России потеряны. Но, — говорит Г., — «как только рукопись попала в редакции популярнейших толстых журналов, началось пятилетнее плавание ее по бурным волнам самиздата». «Москва, — в сентябре 1964 года пишет матери В. Аксенов, — полна слухами о твоих мемуарах. <…> Те, что читали, очень высокого мнения»[739]. «Это, — 15 апреля 1965 года подтверждает в дневнике и А. Гладков, — превосходно, умно, точно, честно. Еще одна из больших книг той „второй литературы“, которая существует еще пока в рукописном виде»[740].
Дальнейшее предсказуемо: после того как первая книга «Крутого маршрута» была кем-то наговорена на магнитофонную пленку и вывезена за границу, в январе 1967 года ее издают в Милане, потом во Франкфурте, текст звучит по «Би-би-си», выходит в переводах на основные европейские языки…
Г., естественно, встревожена[741] и в интервью газете итальянских коммунистов «Унита» сообщает: «Книга издана за границей без моего ведома и согласия». Этого оказывается достаточно — ее, против ожиданий, не трогают, на собраниях и в газетах не клеймят, ниоткуда не исключают, а в 1976 году вместе с сыном даже выпускают по приглашению Французского ПЕН-клуба за границу, где она посещает Париж, Ниццу, Кельн, встречается с М. Шагалом, В. Некрасовым, В. Максимовым, А. Синявским, Е. Эткиндом, Г. Бёллем.
Триумф, хотя запоздалый, конечно, так как дни Г. уже сочтены. И — под занавес — выразительная деталь из воспоминаний ее приемной дочери А. Аксеновой:
До конца жизни мама под подушкой в сумке держала свой паспорт и партийный билет и куда бы она ни выходила — носила с собой. На подтрунивание близких она отшучивалась: «Без бумажки ты — букашка». Чего ей стоил этот паспорт?! Чего ей стоила партийная реабилитация?![742]
Соч.: Крутой маршрут: Хроника времен культа личности. М., 1989, 1991, 1998, 2005, 2008, 2018, 2020.
Лит.: Два следственных дела Е. Гинзбург / Сост. А. Литвин, предисл. В. Аксенова. Казань, 1994.
Г. могла бы, наверное, стать актрисой и в ранней молодости даже выступала (вместе с Р. Зеленой и В. Инбер) на сцене полусамодеятельного одесского театра миниатюр КРОТ (Конфрерия[743] Рыцарей Острого Театра). Однако судьба распорядилась иначе, и, еще зимой 1920–1921 года несколько раз побывав на занятиях поэтической студии Н. Гумилева в Доме искусств[744], Г. в 1922 году окончательно перебралась в Петроград, где поступила на словесный факультет ГИИИ (Государственного института истории искусств).
Там, в кругу Ю. Тынянова, Б. Эйхенбаума, В. Шкловского, других великих филологов-«формалистов»,
не было, —
И талант самой Г. раскрылся сразу же: уже на первом курсе весной 1923 года юная «младоформалистка» представила доклад «О балладе Бюргера „Ленора“ в русских переводах Жуковского и Катенина»[746], будто ровня принимала участие в дискуссиях со своими учителями, а перейдя в разряд аспирантов и научных сотрудников, стала печататься. Вышли статьи о Вяземском (1926), Бенедиктове (1927), Веневитинове (1929), была образцово подготовлена и издана «Старая записная книжка» Вяземского (1929)[747], и будущее, казалось, должно было быть отныне связано с работой в коллективе единомышленников. И с преподаванием, конечно.
Однако ГИИИ был реорганизован, то есть разогнан, учеников же у Г. тогда и появиться не могло, «потому что, — рассказывает Г., — ни один ленинградский вуз не пускал меня на порог»[748]. Случалась, конечно, работа и в штате: в начале 1930-х она преподавала на рабфаке, «во время блокады <…> в качестве редактора Ленрадиокомитета тихо правила чужие военно-литературные передачи»[749], в 1947–1950 годах часть времени проводила в Петрозаводске, где значилась доцентом Карело-Финского университета.
