в нормальном обществе такой рыжий и заводной мог бы стать лидером артистического движения, скандальным издателем, хозяином сенсационной галереи, ну, в крайнем случае вождем какой-нибудь вольтеровской революции парадоксов вроде Кон-Бендита[715].
Но это в нормальном обществе, а у нас всё, чем смолоду увлекся Г. — этот недоучившийся студент, немножко актер, немножко газетный репортер, — воспринималось как дело антигосударственное и основание для применения карательных статей УК РСФСР: и дружба с художниками-нонконформистами, и знакомства с иностранцами, и распространение нелегальной литературы, и — это уж точно — издание самого раннего в советской истории неподцензурного поэтического журнала. Строго говоря, «Синтаксис», первый номер которого датирован декабрем 1959 года, и журналом-то, собственно, не был:
пять стихотворений поэта, десять поэтов в выпуске. Пять стихотворений — это два листа, сложенных пополам, это как бы одна маленькая тетрадочка. Десять таких тетрадочек не вкладываются одна в другую, а складываются и — под одну обложку. Обложка мягкая[716].
Однако это именно Г., — по словам А. Синявского, — первым «увидел, что поэты и стихи интересны не только сами по себе, но и в их соединении, связке, синтаксисе»[717], так что журнал Г., — процитируем А. Даниэля, — стал «своего рода Декларацией независимости „второй культуры“»[718].
Власть забеспокоилась, и после появления на свет божий третьего выпуска председатель КГБ А. Шелепин, прибавив к списку злоумышленников еще и ленинградца К. Успенского (Косцинского), 6 июня 1960 года направил в ЦК записку с предложением «в целях пресечения враждебной деятельности <…> провести следствие и привлечь их к уголовной ответственности»[719].
А тут и повод подоспел. 11 июля Г. арестовали за то, что он с документами, в которых были переклеены фотографии, за приятеля попытался сдать выпускные экзамены в вечерней школе[720]. Самый справедливый суд в мире впаял ему два года с зачетом предварительного заключения, и либеральная аджубеевская газета «Известия» тоже не оставила своим вниманием: сначала, когда А. еще ждал приговора, 2 сентября 1960-го ударила фельетоном Ю. Иващенко «Бездельники карабкаются на Парнас», а по выходе на свободу в фельетоне М. Стуруа и В. Кассиса «Дуньки просятся в Европу» (25 мая 1963 года) напомнила о том, что «именно из таких подонков шаг за шагом, месяц за месяцем формируются предатели типа Пеньковского…»[721]
Г. однако же не унялся: создал, — как возмущались фельетонисты, — у себя на квартире салон, где показывали кинофильмы, взятые из западных посольств, пропагандировали абстракционизм и, — добавляет уже Арина Гинзбург, — «много спорили, читали стихи. Писатели, поэты и диссиденты Андрей Амальрик, Боря Шрагин, Наташа Горбаневская, Саша Аронов, Померанц, Есенин-Вольпин и многие другие приходили регулярно. Юлик Ким и Алеша Хвостенко пели песни»[722].
Понятно, что 14 мая 1964 года против Г. опять открыли уголовное дело, изъяли при обыске уйму сам- и тамиздата, однако же 13 июля дело закрыли, попугав, конечно, изрядно. И 2 июня 1965 года под угрозой очередного ареста Г. единственный раз в своей жизни дрогнул — напечатал в «Вечерней Москве» письмо «Ответ господину Хьюгесу», где явно под чужую диктовку с пародийным красноречием задался покаянными вопросами:
Где же сошел ты, Александр Гинзбург, с пути, по которому идет советская молодежь? Как получилось, что твое имя вот уже не первый год треплют редакции «Штернов» и «Шпигелей», «Граней» и «Посевов», что твое имя стало козырем в руках у идеологов Запада, специализирующихся на антикоммунизме? Тебя же растили и воспитывали советским человеком, ты учился, работал, думал… Но всегда ли серьезно задумывался?[723]
Такой, быть может, ценой в боданиях с властью была выиграна пауза длиной в год с четвертью. Ровно до октября 1966 года, когда Г. по следам процесса А. Синявского и Ю. Даниэля выпустил в свет составленную им «Белую книгу». Причем, — как рассказывает М. Розанова, — предъявил он ее urbi et orbi с особым цинизмом:
