А дальше Оттепель. И к Г., которой уже никто не мешал и которой уже ничто не мешало, то ли молодость вернулась, то ли пришла, — вспомним ахматовскую формулу, — «могучая евангельская старость». Монография «„Былое и думы“ Герцена» (1957), тогда же защищенная в качестве докторской диссертации, подтвердила ее и без того несомненно высокий научный статус. Книга «О лирике» (1964), воспринятая уже не только филологическим сообществом как значимое событие гуманитарной жизни, дала отсчет ее великому «шестикнижию»: «О психологической прозе» (1971), «О литературном герое» (1979), «О старом и новом» (1982), «Литература в поисках реальности» (1987), «Человек за письменным столом» (1989). А появление в печати «Записок блокадного человека» (1984–1989), переведенных на английский, французский, испанский, немецкий, нидерландский, шведский языки, принесло 82-летней Г. уже и собственно писательскую славу.
Относительно «никто не мешал, ничто не мешало» сказано, может быть, и опрометчиво. Так, ее уже сверстанную вступительную статью к готовившемуся однотомнику О. Мандельштама (1968), где Г. не дала ни одной потачки официальному новоязу, в последний момент все-таки рассыпали, так что публикация состоялась только спустя четыре года и в малоизвестных широкой публике «Известиях Академии наук СССР. Серия литературы и языка» (1972. Т. 31. Вып. 4). Не были — хотя тут власть уж точно ни при чем — сведены, как она мечтала, в единое повествование и множившиеся десятилетиями записи, наброски, черновики к роману с амбициозным названием «Дом и мир».
Это, впрочем, может и к лучшему, ибо, — говорит А. Зорин, — Г.
удалось превратить практически неминуемое поражение в победу. <…> Доверив свои социологические, психологические, антропологические поиски фрагментарной автобиографической прозе, она создала особую форму личностной, внеинституциональной науки и одновременно особую форму литературного высказывания.
Ведь и в самом деле, — процитируем еще раз одну из записей Г., — когда «человек стоит перед вселенной и свободно говорит о вселенной, рассуждая, рассказывая и описывая, — это и есть роман»[757].
В конце пути Г. узнала и официальное признание: к положенной блокадникам медали «За оборону Ленинграда» (1943) прибавилась Государственная премия СССР (1988). Что же касается признания современников, то оно не оставляло ее все последние десятилетия. И в коммуналке по каналу Грибоедова, где она прожила 41 год, и в однушке на проспекте Шверника, куда она переехала в 1970 году, постоянно толклись люди, и какие люди: от А. Кушнера, которому Г. завещает свои авторские права, до А. Битова, А. и М. Чудаковых, С. Бочарова, Е. Шварц, Я. Гордина, Т. Хмельницкой, Н. Кононова… Поэты, филологи, читатели… Причем, — напоминает А. Кушнер, — Г. не только до последнего дня была окружена чуткими собеседниками, но и
любила дружескую беседу за столом, к ужину неизменно подавался графинчик с водкой. Монтень, Сен-Симон, Паскаль, Ларошфуко, Руссо, Пушкин, Толстой, Пруст, Анненский, М. Кузмин, Мандельштам — вот, прежде всего, те имена, которые в том или ином контексте всплывали в разговоре, оказывались созвучными сегодняшней художественной проблематике. Замечательно, что она увидела крушение системы, дожила до головокружительных перемен, перечитала свои вещи опубликованными, и не только в стране, но и на Западе[758].
Нелегкая судьба. Но и счастливая. Может быть, одна из самых счастливых в XX веке.
Соч.: Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство — СПб, 2002, 2011; Работы довоенного времени: Статьи. Рецензии. Монография. СПб.: Петрополис, 2007; Проходящие характеры: Проза военных лет. Записки блокадного человека. М.: Новое издательство, 2011; Записки блокадного человека. М.: АСТ, 2021; О психологической прозе. О литературном герое. СПб.: Азбука, 2016; Записные книжки. Воспоминания. М.: Эксмо, 2020.
Лит.:
