Особого риска, —
С Мейерхольдом его, против ожиданий, не взяли и дневники не конфисковали. Зато 2 апреля 1939 года задержали, а 13 мая приговорили к одному году исправительно-трудовых работ за кражу книг в Ленинской библиотеке[771]. Отбывал ли Г. этот срок или его заменили на условный, свидетельств нет, и соответствующие страницы из его дневника вырваны. Зато мы знаем, что всю вторую половину 1940-го он с азартом пишет пьесу в стихах «Давным-давно» о кавалерист-девице — героине 1812 года.
И 1941-му эта пьеса пришлась удивительно впору. Уже 8 августа бывшие мейерхольдовцы во главе с М. Бабановой читали ее по радио, 7 ноября состоялась (под названием «Питомцы славы») премьера в ленинградском Театре Комедии у Н. Акимова[772], в 1942-м ее сыграли Театр Революции, эвакуированный в Ташкент, и многие провинциальные театры[773], а спектакль, поставленный А. Поповым в Театре Красной Армии, и вовсе был отмечен Сталинской премией 1-й степени (1943).
Самого Г. премией, правда, обделили[774], но членом Союза писателей он, автор нашумевшей пьесы, все-таки стал еще в январе 1942 года в Чистополе, куда как «белобилетник» был эвакуирован и где сблизился с писательской средой, а при Б. Пастернаке играл привычную уже для него роль доверенного и памятливого собеседника.
Положение, казалось бы, упрочилось, как вдруг 1 октября 1948 года Г. был арестован и, осужденный на этот раз за хранение антисоветской литературы, отправлен в Каргопольлаг.
Находился там, — вспоминает Г., — на общих работах, работал в больнице и зав. вещевым складом, но большую часть времени — главным режиссером внутреннего театра, в труппе которого в разное время находились известные актеры, также заключенные: Т. Окуневская, М. Эппельбаум, А. Бойко и др. Поставил там много драматических и музыкальных спектаклей и объездил с ними много лесных лагпунктов в Архангельской области[775].
Словом, — подытоживает мемуарист, —
моя лагерная эпопея была сравнительно благополучной, но все равно это была неволя, тюрьма, тупик, пропасть. Но и на дне этой пропасти жили люди: у них был странный, но устоявшийся быт, черты которого я почти инстинктивно захотел запечатлеть в скупых и обрывистых записях[776].
Понятно, что после освобождения (1954) и восстановления в Союзе писателей (1959) дневниковая летопись Г. продолжилась, а на жизнь себе он зарабатывал поденщиной, изредка пьесами (не слишком удачными) и сценариями (не слишком заметными). Минута славы и относительное материальное благополучие посетили его во второй раз только однажды, когда Э. Рязанов в 1962 году превратил «Давным-давно» в «Гусарскую балладу».
Но и то… Спустя почти 30 лет после смерти своего сценариста Э. Рязанов расширил собственные многократно переиздававшиеся воспоминания за счет главки «Автора!!», где высказал подозрение, что Г. комедию о кавалерист-девице на самом деле не писал, а еще в 1940 году будто бы «получил эту пьесу в тюрьме от человека, который никогда не вышел на свободу»[777].
Возможно, Г. и не знал об этом подозрении, но уж точно не мог не догадываться. Так что надо ли удивляться снедавшему его комплексу неполноценности? Вот ведь вроде и имя у него есть, и дружит он со многими из лучших людей отечественной культуры, но все равно не писатель, а, — как он однажды выразился, — «описыватель». Недаром же в ноябре 1973 года, получив экземпляр только что опубликованных во Франции «Встреч с Пастернаком», которые в СССР ходили в самиздате, Г. записал в дневник: «Я уже тридцать два года член Союза советских писателей, а у меня, кроме трех пьес, ничего не издано. Даже сборника пьес не было. И по существу моя первая книга вышла только в этом году, и где — в Париже»[778].
