А других классиков советской литературы, и не только Горького, он искренне ненавидел. Помня, как иронически отозвался о «Цементе» В. Маяковский, распорядился в бытность свою ректором снять портреты «лучшего, талантливейшего» с литинститутских стен[786]. «Успех „Молодой гвардии“, — рассказывает А. Храбровицкий, — объяснял тем, что у Фадеева в руках „все средства пропаганды“. Шолохова называл писателем „сталинского двора“, Леонова — писателем „молотовского двора“»[787].
Так вот, кстати, о Шолохове, всего несколько цитат: он
отвратителен мне своим ерническим отношением к женщине <…> Он пробуждает в читателе самые низменные чувства. Идеализируя старое казачество, он противопоставляет ему большевиков как жалких евреев (1-й том «Тихого Дона») и как бандитов, идиотов, психопатов. <…> Давыдов — мерзкая фигура. <…> Он сумел поставить себя вне критики. Он невыносимо многословен. <…> И я не знаю, что, собственно, в Шолохове — от социалистического реализма[788].
Это не публичные, конечно, высказывания, а в частных письмах. Но власть, надо полагать, и о них знала. Во всяком случае, именно Г. было поручено дать укорот Шолохову, слишком уж разгулявшемуся в своей речи на Втором съезде писателей.
Г., «по его словам, не готовился к съезду и не думал выступать на нем, — 29 апреля 1958 года записал в дневник К. Чуковский. — Но позвонил Суслов: „вы должны дать Шолохову отпор“. Он выступил, страшно волнуясь»[789]. И сказал вот что:
Как ни тяжело мне было подниматься на эту трибуну, но долгом своей совести, партийным своим долгом я считаю, что необходимо выступить против непартийной по духу и, я бы сказал, мелкотравчатой речи т. Шолохова. <…>
За двумя-тремя верными мыслями, высказанными т. Шолоховым в форме плоского остроумия, следовали совсем неприличные выпады против отдельных лиц, весьма похожие на сплетню или на сведение личных счетов[790].
«На следующее утро, — продолжает К. Чуковский, — ему позвонили: „вашим выступлением вполне удовлетворены…“», но решающую роль в дальнейшей судьбе старого писателя сыграло не это начальственное одобрение, а, так сказать, vox populi.
Поздней ночью на 28 декабря, —
И такие звонки, десятки таких анонимных писем преследовали Г. едва ли уже не до могилы. Это, — вернемся к записи К. Чуковского, —
его и доконало, по его словам. <…> «Ты против Шолохова, значит, ты — за жидов, и мы тебя уничтожим!» Говоря это, Гладков весь дрожит, по щекам текут у него слезы — и кажется, что он в предсмертной прострации.
— После съезда я потерял всякую охоту (и способность) писать. Ну его к черту[792].
