Здесь и обычное для Д. стремление идти против течения, и стоицизм, конечно. Во всяком случае, редакцию «Коммуниста» он не покинул и после того, как журнал переназвался «Свободной мыслью», стал в нем первым заместителем главного редактора, сохраняя верность «едва выплывающему изданию» и наотрез отказавшись «подыгрывать новым временам с их законами»[955].
Жизнь, такая короткая, была, впрочем, уже на излете. И как прощание с ней прочитываются строки, занесенные в дневник 9 июня 1992 года:
Господи, прости нас, спаси и помилуй!.. Человек так мал, так утл, но как много всего впитывает он за свою жизнь и все несет это в себе и несет, и это какой-то непостижимо огромный объем жизни, которую непередаваемо жаль, и кажется недопустимым, чтобы ушло вместе с человеком, словно не было никогда[956].
Соч.: Обновленное зрение: Сб. статей. М.: Искусство, 1988; Василь Быков: Повесть о человеке, который выстоял. М.: Сов. писатель, 1990; Любить? Ненавидеть? Что еще?.. Заметки о литературе, истории и нашей быстротечной абсурдной жизни. М.: АИРО — ХХ, 1995; Дневник. 1953–1994. М.: Прогресс-Плеяда, 2005; Эта земля и это небо: Очерки, заметки, интервью, дневниковые записи о культуре провинции 1957–1994 годов. Кострома: Костромаиздат, 2005.
Лит.: Наше живое время: Книга воспоминаний, статей и интервью. М.: Изд-во МГУ, 2013.
По советской классификации Д. числился сыном кулака, что не помешало ему еще до войны защитить кандидатскую диссертацию по филологии, но затруднило путь в партию, членом которой он после долгих мытарств стал только весной 1941 года. Фамильное, то есть анкетное проклятие (совсем как у А. Твардовского) висело над Д. и позже, и стремление освободиться от него многое, надо думать, объясняет в том, почему он, вернувшись с фронта на преподавательские позиции в Ленинградский университет, принял такое деятельное участие в истреблении коллег — безродных космополитов.
Его статьи и стенограммы его выступлений на партийных собраниях во второй половине 1940-х — начале 1950-х годов, собранные П. Дружининым в книге «Идеология и филология» (М., 2012), лучше не перечитывать: отталкивает палаческая ярость, жертвами которой раз за разом становились и лучшие университетские профессора-филологи, и лучшие питерские писатели. В свете партийных установок тяжко приходилось и классикам — вот Л. Шапорина в дневниковой записи от 8 апреля 1949 года пересказывает, как Д. в докладе на писательском собрании вразумлял,
у кого должен современный поэт черпать свое вдохновение, с кого брать пример: «Пушкин очень многогранен, и еще надо рассмотреть, что нам подходит и что нет. Тютчев, Бенедиктов — реакционные мракобесы. Л. Толстой отчасти тоже реакционен, ну а Достоевский — это, товарищи, не ахти какое достижение. Полноценен Некрасов, Кольцов, Дрожжин и Суриков». Говоря об Ахматовой, он сказал: «Товарищи, надо же прямо сказать, что Ахматова дрянной поэт»[957].
Конечно, Д. не один отметился тогда такими речами. Но в школе ненависти он был, безусловно, первым учеником, если не вовсе застрельщиком. И карьера росла как на дрожжах: Д. одновременно руководил кафедрой советской литературы в ЛГУ (1948–1953), заведовал сектором печати Ленинградского горкома, да и, — отмечает М. Золотоносов, — «писательским начальником <…> сделался с невообразимой скоростью»: 15–16 ноября 1948 года вошел в бюро партийной организации ЛО ССП, 18 ноября был принят в Союз советских писателей, а уже 28 ноября избран ответственным секретарем ЛО ССП[958].
