Так в Россию по-настоящему пришла устная история, то есть, — сошлемся на академическое определение, — «практика научно организованной устной информации участников или очевидцев событий, зафиксированной специалистами». Если же говорить проще, то Д. вспомнил, как он еще в 1930-е под стенограмму разговаривал о Маяковском с его друзьями, и, вооружившись теперь уже магнитофоном, стал опрашивать тех, кому было что рассказать и чем поделиться: М. Бахтина и Н. Тимофеева-Ресовского, актрису ГОСЕТа А. Азарх-Грановскую и тех, кто был близок А. Ахматовой и О. Мандельштаму, людей очень знаменитых и знаменитых не очень, но сохранивших живую память об ушедшей эпохе.
Более 300 респондентов, более 600 записей!.. И все «это не для публикации, — предупреждал Д. своих собеседников в 1970-е годы. — Мы работаем для XXI века. Мое дело — сохранить, там — разберутся. История все расставит по своим местам»[1019].
Она и расставила: по материалам, собранным Д. и его последователями, подготовлено множество публикаций, выпущены книги, к которым обращаются не только специалисты. Теперь, спустя несколько десятилетий, устная история в полном расцвете — и на телевидении, и в кино, и на просторах интернета.
А ведь с чего начиналось-то — с мысли о том, как бы трудоустроить опального доцента.
Биография у Д. на зависть всякому советскому поэту: родился в деревне, учился в текстильной школе-фабрике и на вечернем отделении пединститута в Иванове (1937–1939), там же выпустил свою первую книжку «Ливень» (1940), участвовал в финской и Великой Отечественной войнах, вступил на фронте в Союз писателей (1942), издал в 1943–1944 годах пять сборников, и, несмотря на то что служить ему довелось не столько в окопах, сколько во фронтовых газетах, всю оставшуюся жизнь называл себя солдатом, и его тоже так понимали — как поэта-фронтовика.
Да и стихи у него, как говорится, без сучка и задоринки. Лучше других помнятся написанные в 1942-м «Соловьи» («О мертвых мы поговорим потом…»), да и то их часто путают с одноименными «Соловьями» («Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…») А. Фатьянова. Что же до остальных стихотворений и поэм — а Д. писал много, издал более 70 поэтических книг — то они будто с самого начала предназначались для хрестоматий и школьных утренников, привлекая устроителей и возникающим в них образом, — как говорит Е. Эткинд, — «бесстрашного солдата, преданного друга, приверженного идеям добра, справедливости и чести»[1020], и простотой, даже подчас простоватостью лирического рисунка.
Восхищаться, словом, особенно нечем. Но и бранить не за что. Тем более что Д., став коммунистом в 1951 году, и вел себя никак не хуже других: в расправах над космополитами не участвовал, от публичного осуждения И. Бродского и других строптивцев уклонился, а друзьям, наоборот, помогал, хотя частенько и задевал собратьев-литераторов едкими эпиграммами, на которые был большой мастер.
Центрист? Вероятно. Хороший или, уж во всяком случае, незлобивый, нормальный человек? Безусловно. И неудивительно, что, изгоняя с должности А. Прокофьева, осрамившегося гонениями на И. Бродского, ленинградские литераторы в январе 1965 года именно Д. дружно избрали первым секретарем своей организации. А что, — спрашивает Л. Друскин:
Русский, член КПСС, воевал. <…> Чересчур часто уходит в пьяную отключку, зато характер партийный. <…> А поэт какой? Да никакой! Крепкий профессионал. Стихи ни плохие, ни хорошие — длинные, скучные, патриотичные. Творческой индивидуальностью не обладает[1021].
Володел и княжил он, вместе со вторым секретарем Д. Граниным, впрочем, недолго. И княжил неплохо, 28 мая 1966 года принял, например, в Союз писателей А. Битова, И. Ефимова, А. Кушнера, даже эту протокольную церемонию постаравшись, — по воспоминаниям И. Ефимова, — провести «в дружески-шутовском тоне: „Эх, ребятки, вы да мы, будем вместе топать вперед, дружно, по-товарищески, пока, так сказать, не требует поэта Аполлон…“»[1022].
«„Ребятки“, — продолжим, впрочем, цитату, — сидели с каменными лицами, на улыбки не поддавались, от хлопанья по плечам отшатывались». Да и вообще из призывов жить всем дружно, «обща» — либералам и сталинистам, фрондерам и автоматчикам партии — вряд ли в середине 1960-х могло выйти что-нибудь путное, хотя за плечами Д. и Д. Гранина действительно были, — по словам А. Рубашкина, — «авторитет реальных участников войны и литературная известность». И хотя они, — как сказано там же, — «за свой пост не цеплялись, чиновниками не стали. Даже от зарплаты отказались, чем обидели московских собратьев»[1023].
