Жизнь как она есть, и ничего кроме. А значит, нет осточертевшей всем лакировки, но нет и того, что можно было истолковать как пугающую начальство (и возбуждающую читательский интерес) клевету на колхозную деревню. Поэтому, когда во втором выпуске «Литературной Москвы» стали печататься начальные страницы «Деревенского дневника», их, — по словам А. Туркова, — «хвалили даже рьяные хулители сборника»[1001]. И позднее, если прилежные читатели «Нового мира» в чем-то и упрекали Д., то в недостатке социальной остроты, тогда как историк М. Рабинович, близкий в последние годы друг Д., отмечал «кажущуюся неторопливость и даже тягучесть» его стиля[1002], а драматург А. Гладков не без раздражения удивлялся, почему «восхищаются скучнейшим Дорошем»[1003].
Сам Д. высоко ценил и «проблемные» очерки В. Овечкина, и плач о безвозвратно уходящей крестьянской Атлантиде, который звучал со страниц поднявшейся на его глазах деревенской прозы, — например, развернутой (и восторженной) рецензией откликнувшись в «Новом мире» на «Привычное дело» В. Белова. Но сам был другим. Во-первых, потому что вопреки всему сохранял, скажем осмотрительно, исторический оптимизм: «Я благодарен судьбе, что она дала мне увидеть, как движется жизнь. И если сравнить то, что было здесь пятнадцать лет назад, с сегодняшним днем, можно сказать — человек стал жить лучше»[1004]. Во-вторых же… «Я выбрал тихую дорогу…» — признался Д. в конце пути, и, вероятно, как раз эта «тихость» сообщала его прозе монотонность, именно что благонамеренную осмотрительность и выводила ее из эпицентра тогдашних общественных и литературных баталий.
Да вот пример. 19 июля 1956 года Д. напечатал в «Литературной газете» статью «Берегите памятники старины», она внимание привлекла, но шума не вызвала. А когда спустя девять лет в «Молодой гвардии» (1965. № 5) появилась решительно о том же говорящая статья «Берегите святыню нашу!», подписанная С. Коненковым, Л. Леоновым и П. Кориным, то она прозвучала как манифест и чуть ли не колокол на башне вечевой.
В чем разница? Именно что в напористой интонации, в восклицательном знаке, переводящем слова в поступок. Тогда как Д. по всей своей природе созерцателя и летописателя к решительным поступкам склонен не был. Он поддержал, конечно, в марте 1966 года коллективное ходатайство о том, чтобы уже осужденных А. Синявского и Ю. Даниэля выдали писателям на поруки, но на этом его личная квота гражданских жестов, пожалуй, закончилась. И когда в феврале 1970-го, вслед на уволенными А. Кондратовичем, И. Сацем, И. Виноградовым и В. Лакшиным, редакцию «Нового мира» покинул А. Твардовский, Д., разумеется, тоже подал заявление об уходе. Но его (вместе с А. Марьямовым) «в порядке партийной дисциплины» попросили задержаться, и он возражать не стал: остался на несколько еще месяцев работать с новым главным редактором и даже напечатал в сентябрьском номере очередную, уже последнюю, порцию «Деревенского дневника».
В. Лакшин в дневниковой записи от 2 ноября 1970 года расценил это как «поступок равнозначный предательству»[1005]. Да «и сам Александр Трифонович и его окружение, — свидетельствует А. Турков, — отнеслись ко всем оставшимся в редакции с необычайной резкостью»[1006].
А дни Д., между тем, уже кончались. Страдая раком мозга, «Ефим, — как вспоминает А. Симуков, — больше года лежал дома — совершенно безжизненным. Что он испытывал, был ли он в сознании?»[1007]
Лучше не гадать, а перечитать его «Деревенский дневник» — к сожалению, давно не переиздававшийся.
Соч.: Дождь пополам с солнцем: Деревенский дневник. М.: Сов. писатель, 1990.
Д. начинал как один из первых комсомольских поэтов Иркутска, но, перебравшись в Ленинград (1923), к собственным стихам охладел, занялся критикой, а по окончании ЛГУ (1925) и аспирантуры (1929) еще и преподавательской деятельностью в Саратове (1930–1932), Астрахани (1932–1933), Ленинграде (с 1933). Во время войны служил в армейских газетах и политотделах, где вступил в ВКП(б) (1944), стал майором, получил медали «За боевые заслуги» и «За оборону Ленинграда».
Персона, словом, без особых примет, однако после демобилизации Д. попал, видимо, на глаза тем, кто принимает решения. И пошла карьера — разметав в августе 1946-го редакцию журнала «Звезда», его назначили туда ведать критикой, менее чем через год сделали главным редактором, одновременно бросили на руководство кафедрой советской литературы в Герценовском пединституте, а на XIX партсъезде в 1952 году произвели даже в члены Центральной ревизионной комиссии КПСС, на что стоит обратить внимание, так как выше в партийной иерархии ни один из литературных критиков никогда не поднимался.
