Зато в «Новом мире», — продолжает Д., — К. Симонов «схватил роман, как окунь хватает блесну»[1029]. И процесс пошел, хотя не без проблем, разумеется. Во-первых, потому что часть членов «новомирской» редколлегии пыталась предостеречь своего главного редактора от опрометчивого шага, и Д., потеряв терпение, успел даже показать рукопись Э. Казакевичу, составлявшему альманах «Литературная Москва»[1030]. Во-вторых же, — и это пока никем из исследователей не отмечено, — летом 1956 года в редакции «Нового мира» сошлись сразу два очень больших и очень опасных романа: «Не хлебом единым» и пастернаковский «Доктор Живаго».
Надо было выбирать, и мы знаем, что выбрал Симонов, отослав Пастернаку негодующее письмо членов редколлегии с отказом, а роман Д. все-таки отправив в печать (1956. № 8–10).
Как бы отнеслась советская общественность к «Доктору Живаго», появись он вовремя на легальных страницах, гадать незачем. Достаточно сказать, что и дудинцевский роман сразу же вызвал у власти, мягко говоря, настороженность. Публикация еще не завершилась, а Отдел науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР уже 26 сентября доложил инстанциям о его «серьезных идеологических недостатках»[1031], и Вс. Кочетов в октябре намеревался напечатать в «Литературной газете» о нем разгромную статью В. Дорофеева. Однако — вот он, вольный дух Оттепели! — «напечатать статью Дорофеева своей властью, минуя редколлегию и отдел литературы, Кочетов, — по словам Л. Лазарева, — не решился»[1032], а коллектив бурно запротестовал — и уже набранная статья не была опубликована!
И более того. Обсуждение в Центральном Доме литераторов 22 октября, вопреки ожиданиям, оказалось для Д. триумфальным: в поддержку романа высказались не только В. Овечкин, В. Тендряков, Н. Атаров, но и иные многие, вплоть до С. Михалкова, а К. Паустовский и вовсе выступил с таким страстным обличением обюрократившейся власти, что эта речь тут же начала бродить по рукам, став одним из первых документов нарождавшегося самиздата.
По убеждению Д., именно эта речь Паустовского судьбу романа и погубила: «Вот что значит неосторожное слово. Как медведь из басни Крылова — убил булыжником комара на лбу пустынника»[1033]. Возможно. Но более вероятно, что и тут обошлось бы, не случись как раз в эти же дни народного восстания в Венгрии, инициированного, — как было доложено Хрущеву, — именно писателями-смутьянами из «кружка Петефи».
Поэтому на оперативном совещании в ЦК дискуссия в московской секции прозы была квалифицирована уже не как заурядное фрондерство, но как «политический митинг», как «сговор антисоциалистических сил». И, — продолжает Е. Долматовский, присутствовавший на этом совещании, — «Никита Сергеевич разбушевался…»[1034].
Оттепель оттепелью, но пахнуло уже и 37-м годом: по стране в течение полутора лет катились партийные собрания, где многозначительно говорилось о «вражеской вылазке» из «литературного подполья»; секретарь ЦК Д. Шепилов, высказываясь публично, «в романе вычитал призыв к оружию»[1035]; тем, кто второпях поддержал роман, пришлось каяться; К. Симонов от своего автора отрекся… И хотя книгу Д. все-таки выпустили, но не массовым, как он надеялся, тиражом, а в количестве смешных по тем временам 30 тысяч, об издании в «Роман-газете» и о разрешении переводов на иностранные языки речи больше не было; зато антисоветчики в Мюнхене, добивая автора, его книгу незамедлительно издали…
А что же сам Д., в котором разгоряченная студенческая молодежь готова была увидеть «своего героя и вождя»?[1036] Он, отдадим писателю должное, не каялся, только доказывал безуспешно, что «его не так поняли, что он не то хотел сказать в своей книге, что его „революционность“, короче говоря, преувеличена»[1037]. И, вероятно, намеревался объяснить все это в предполагавшемся выступлении на писательском собрании 31 октября 1958 года, где линчевали Пастернака, но слова ему не дали, так и оставив на долгие годы в положении литературного изгоя[1038].
Даже и невиннейшая «Новогодняя сказка» прорвалась в печать (Новый мир. 1960. № 1) с немалыми трудами[1039]. Так что спрятался Д. в своем домике на Волге и голос подавал лишь изредка: в марте 1966 года подписал «Письмо 13-ти» с протестом против «попыток частичной или косвенной реабилитации Сталина», а в 1976-м двумя развернутыми рецензиями подряд (Литературное обозрение. № 4 и 5) осудил трифоновские «Другую жизнь» и «Дом на набережной» за «безгеройность» и «капитуляцию» перед мещанством.
