кто-то «наверху» надумал, чтобы известные деятели культуры еврейского происхождения выступили с протестом против действий Израиля[1160]. Организацию этой эффектной акции, естественно, поручили Заславскому. В редакцию «Правды» были приглашены поэт Александр Безыменский, дирижер Большого театра Борис Хайкин, композиторы Матвей Блантер и Марк Фрадкин, певец Соломон Хромченко, шахматист Михаил Ботвинник, еще кто-то, не забыли и про меня. Заславский огласил заготовленный текст протеста и первый лихо расписался, затем расписались все мы. После этого Давид Осипович двинулся к выходу (никогда не забуду этой уморительной сцены) с зычным возгласом «Шма, Исроэл!» (Слушай, Израиль!) — древним традиционным призывом синагогального молебствия.
Он и тут остался верен себе, неунывающий скептик, подчиняющийся обстоятельствам веселый циник Д. Заславский[1161].
За что и был вознагражден, конечно, — двумя орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени и — даже! — орденом Отечественной войны 1-й степени.
А также пусть и дурной, но непреходящей памятью в потомстве.
Соч.: День за днем: Избр. произведения: В 2 т. М.: Правда, 1960; Винтик с рассуждением: Фельетоны, памфлеты. М.: Сов. писатель, 1977; «Я глуп, но не очень» (Дневник 11 марта 1917 — 8 ноября 1918) // Знамя. 2008. № 5.
Лит.: Ефимов Е. Сумбур вокруг «Сумбура» и одного маленького журналиста. М.: Флинта, 2006.
Слово «двурушник» вышло сейчас из обихода. Зато в 1920–1940-е годы обвинение в «двурушничестве», то есть в двуличии, было одним из тягчайших.
И именно оно вспоминается при характеристике литературной биографии З., которого уже тогда назвали Карьерием Поллюциановичем Вазелинским[1162].
Он, — как признался много позже в письме И. Сельвинскому от 22 марта 1961 года, — всю жизнь мечтал о своей «экстерриториальности»[1163], вроде бы мечтал держаться подальше от гущи событий — и он же терся в этой самой гуще, был уже в молодости рядом с властью: в роли то сотрудника секретно-информационного отдела Малого совнаркома Украины, то корреспондента «Известий» и литературного помощника посла Х. Раковского в Париже.
Он стал ведущим теоретиком конструктивизма, написал программную книгу «Поэзия как смысл» (1929) — и он же, опережая постановления ЦК о роспуске литературных объединений, спустя всего год похоронил Литературный центр конструктивистов в статье «Конец конструктивизма» (На посту. 1930. № 20), где не забыл подчеркнуть: «Конструктивизм в целом явился одним из наиболее ярких обнаружений в литературе классово враждебных явлений»[1164].
Он высоко ценил О. Мандельштама — и он же в 1933 году на страницах журнала «Коммунистическая молодежь» (№ 17) донес на него, доказывая, что в стихах Мандельштама «<…> мы явственно слышим голос человека, клевещущего на советскую действительность»[1165].
Он в 1940 году в голицынском Доме творчества взял под дружескую опеку М. Цветаеву, вернувшуюся из эмиграции, и ее сына Мура — и это отнюдь не помешало З. сочинить вроде бы амбивалентную, но самом деле разгромную внутреннюю рецензию на ее сборник, так что Цветаевой только и осталось, что откликнуться всего лишь двумя словами: «Зелинский сволочь»[1166].
Ну и самый, наконец, известный сюжет — с Б. Пастернаком. 1 января 1957 года Корнелий Люцианович нанес Борису Леонидовичу новогодний визит, обнял его и поцеловал. А между тем в редакцию «Литературной газеты» уже была сдана им накануне статья «Поэзия и чувство современности»[1167] с издевательскими нападками на стихотворение «Рассвет». Ошеломленный этой низостью Кома (Вяч. Вс. Иванов) публично отказался при встрече пожать З. руку. Двурушнику бы устыдиться, так ведь нет же: 31 октября 1958 года он с трибуны общемосковского собрания писателей мало того, что обличил Пастернака, так еще и напомнил о давнем уже инциденте с Ивановым, — это была, мол, «политическая демонстрация с его стороны», попытка «терроризировать всех тех, кто становился на путь критики Пастернака»[1168].
