Это был человек-танк, — говорит И. Толстой, сценарист и ведущий ТВ-фильма «Хранители наследства» (2013). — Это был человек-пулемет. Это был человек-ракета СС-300. Для того чтобы провести атомный ледокол «Литературного наследства» через чудовищные арктические льды, нужен был талант предпринимателя, менеджера, редактора. Илья Зильберштейн — это пример продюсера в отечественной культуре, только он был продюсер в книжной области[1186].
Однако, при всем уважении к таланту и воле, признаем, что еще и обстоятельства сложились удивительным образом: по недосмотру властей редакция «ЛН» до поры до времени никому, кроме Президиума Академии наук, напрямую не подчинялась. Главлит, конечно, и тут не дремал, так что в анналы издания вошли и беспощадные цензурные выдирки, и то, что том блоковских писем к жене начали готовить в 1947-м, а выпустили только в 1978-м. Но, — рассказывает А. Галушкин, —
все-таки это была такая академическая ниша или подвал, мимо которого большое начальство проходило по своей «магистральной дороге», не обращая внимания. Ну, сидят в подвале какие-то энтузиасты, что-то кропают, издают небольшим тиражом… Такая академическая шарашка. В 1940-е годы, когда выходили наиболее объемные тома «ЛН» по Белинскому, Некрасову, в редакции работали только два человека, ютились в маленькой комнатке, в которую даже не заходила уборщица. <…> Как результат — том, посвященный русской консервативной мысли, вышел в 1935 году, а том, посвященный русскому символизму, действительно в 1937-м…[1187]
Надо ли удивляться, что и авторы вокруг редакции собирались соответствующие: сплошь буржуазные спецы, «отнюдь, — как напоминает С. Шмидт, — не принявшие социалистических лозунгов интеллигенты»[1188] — словом, недобитая контра. Так что потребовался скандал с 65-м томом «Новое о Маяковском», в 1959 году инспирированный доносами Л. В. Маяковской и сусловским помощником В. Воронцовым, чтобы власть взялась за кнут: назначили комиссию во главе с К. Фединым, струсившим тут же, следующий, 66-й том до печати не допустили, «ЛН» подчинили ИМЛИ АН СССР и издательству «Наука»[1189], а З. все-таки собрались уволить.
Однако — благодаря, прежде всего, заступничеству Л. Арагона — не уволили, и З. продолжал вести себя в редакции как самодержец. О его человеческих качествах отзываются в общем-то дурно: эгоцентричен, заносчив, вздорен, в денежных делах нечистоплотен, к любой критике нетерпим. И к людям, — вернемся к рассказу А. Галушкина, —
относился очень производственно. Если кто-то из коллег оказывался в беде — будь то тюрьма, лагерь, больница и пр., — он мог сделать все, чтобы вернуть его «в строй». Как только положение исправлялось, он начинал видеть в человеке только автора, который никак не может сдать необходимый материал[1190].
Достаточно упомянуть, что его отношения с С. Макашиным, таким же, как он сам, сооснователем серии[1191],
к концу жизни стали напоминать отношения Станиславского и Владимира Немировича-Данченко, описанные в «Театральном романе» Булгакова. <…> Были ссоры, даже публичные, отказ от рукопожатия, апелляции к инстанциям и прочие неприятные вещи.
