сказочные. Завораживают, уводят в миры заморские и заоблачные, пестрят именами знаменитыми и заграничными, и в них, по тому времени, чувствуется смелость. Видна рука мастера. Ум недюжинный и яркий, повороты мысли необычные. <…> Поэты перезваниваются, делятся впечатлениями: «читал?», «кто такая?», «откуда?», «странные стихи, ничего подобного до сих пор не было»[1919].
Счастье само идет в руки: М. без аттестата о среднем образовании принимают на Высшие литературные курсы. Она выпускает первую книгу «Лирика» (1961), в том же году становится членом Союза писателей, выходит замуж за своего однокурсника И. Киуру (1934–1992), получает жилье в Москве, и у нее у первой в СССР выходит грампластинка с авторскими песнями (1966).
Однако же — вот они, свойства личности, — при всей фантастической популярности у читателей и слушателей, при единодушной приязни поэтов и критиков, «своей» в кругу шестидесятников она так и не стала, и расплодившиеся к тому времени барды однозначно «своей» ее тоже не признали. Держится одиноко, общественной жизни сторонится[1920], громких публичных заявлений не делает. И живет более чем скромно: например, уже в 1980-е у входной двери в ее квартиру по проезду Художественного театра звонка не было, и холодильника в квартире не было тоже, так что бывавшие там вспоминают большой круглый стол, а на нем тарелку с сиротскими сушками и трехлитровую банку с водой, в которой плавал кусочек масла.
Это умиляло, конечно, казалось приметой нищенства, для поэта оскорбительного, хотя, сказать по правде, издавалась М. в поздние советские десятилетия совсем не плохо (13 книжек до 1991 года, 7 высокотиражных пластинок), плюс концерты и спектакль «Предсказание Эгля» в Центральном детском театре (1984), плюс публикации в журналах, где тоже тогда платили гонорары…
Так что все это скорее всего признак не хронического безденежья, а безбытности, органически свойственной М. и ее мужу, или, выразимся иначе, скудость, принятая как естественная норма жизни. Усиленная еще и тем, что, с детства страдая так называемой транспортной болезнью, М. не могла ни на чем ездить, и с проезда Художественного театра, например, в Переделкино шла вместе с мужем Иваном Семеновичем Киуру пешочком, держа узелки за плечами. Понятно, что и встречалась она только с теми, кто ее навещал — зимой на городской квартире, летом, уже ближе к концу жизни, на крохотной дачке под Зеленоградом.
Вспоминая разговоры с М., непременно упоминают о том, что она была крайне добродетельна и всегда возвышала этику над эстетикой: на дух не принимала «похабных» Рабле, Боккаччо или, например, Серебряный век с его, как она считала, культом порока, да и, — говорит Г. Красников, —
так называемая смеховая культура, о которой писал М. Бахтин, была для нее категорически неприемлема, она не терпела никакой скабрезности, грубости, пошлости, а Владимира Набокова за его «педофильскую» «Лолиту» она вообще не относила к роду человеческому[1921].
Что же касается политики, то при всей критичности, — процитируем Б. Жукова, — «в целом она оставалась вполне лояльной советской подданной»[1922].
Что и сказалось уже в 1990-е и особенно в 2000-е годы. Личных причин обижаться на власть, вручившую ей сначала Пушкинскую (1998), потом Государственную (2002) премии, у М. не было, и книг у нее в эти годы вышло более десятка. Однако с распадом СССР она так и не смирилась и в отношении к реформам решительно встала на сторону тех, кто от этих реформ пострадал: «Поэзия есть область боли / Не за богатых и здоровых, / А за беднейших, за больных»…
Неожиданно плакатные, лишенные органически свойственных М. полутонов и многозначности, эти публицистические инвективы оттолкнули многих преданных ей читателей, и печататься она стала уже не в «Знамени» и «Юности», как всегда, а по большей части в «Нашем современнике» у Ст. Куняева (например, 2009, № 1) и в «Литературной газете» (30 октября 2014 года) у Ю. Полякова, незадолго до смерти поприветствовав стихами возвращение Крыма в родную гавань.
Это помнится, но куда меньше, чем «Цыганка-молдаванка», чем «Кораблик», чем «Девушка из харчевни», чем другие стихи и песни, принесшие ей истинно всенародную славу.
Памятника на могиле М. нет. Только простой деревянный крест с табличкой и выжженной надписью: Вечная память.
