50-летний Мартынов, —
И действительно, — продолжим цитату из «Памятных записок», — Б. Слуцкий, составляя для себя «иерархический список наличной поэзии», себе «отводил второе место. Мартынов — № 1, Слуцкий — № 2. В списочном составе ренессанса не было места для Пастернака и Ахматовой, Слуцкий тогда всерьез говорил, что Мартынов — поважнее и поэт поталантливее»[1900].
И власть его тоже, наконец, признала: в 1957 году «Стихи» были переизданы, М. выдвинут на Ленинскую премию и, вместе с другими именитыми советскими поэтами, побывал в Италии на встречах с читателями.
А спустя несколько дней после очередного возвращения ему предложили осудить Б. Пастернака[1901]. И он согласился: возможно, — как предполагают Д. Самойлов и Е. Евтушенко, — потому что видел в Пастернаке соперника и «явно ревновал к его славе»[1902]. Во всяком случае, в короткой речи на общемосковском собрании писателей 31 октября 1958 года он, вспоминая свежие итальянские впечатления, говорил не о подлом предательстве нобелевского лауреата, как все, а по преимуществу о «сенсационной трескотне известных органов заграничной печати» и о том, что эта трескотня, конечно же, вскоре забудется.
Больше власть таких предложений М. уже не делала. Писем в ее поддержку он почти никогда не подписывал[1903], с осуждениями тоже никогда не выступал, «паровозных», как тогда говорили, стихов не сочинял и любой публичной активности избегал. «Хранитель огня, пустынник ХX века, далекий от литсуеты, он, — как заметил А. Вознесенский, — уединялся в свою крупноблочную пещеру, окруженный собраниями древних камней и фолиантов»[1904].
Жил, словом, как частное лицо: выпускал книгу за книгой и стихов, и поэтической прозы, получил в свое время три ордена Трудового Красного Знамени (1965, 1970, 1975), Государственные премии РСФСР (1966) и СССР (1974). Шумная популярность не то чтобы совсем ушла, но уступила, и уже навсегда, место устойчивой репутации мастера — философа и тайновидца.
И что с того, что ни трибуном, ни «учителем жизни», как в середине 1950-х ожидали от него многие, М. так и не стал? Он, — вернемся еще раз к словам С. Залыгина, — «мог быть только поэтом, а больше никем другим и никогда».
Разве этого мало?
Соч.: Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1986 (Библиотека поэта. Большая серия); Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1990; Дар будущему: Стихи и воспоминания. М.: Вече, 2008.
Лит.:
В дни Оттепели, да еще и задолго до ее начала, М. любили, кажется, едва ли не все. Если подшучивали, то беззлобно. Если с кем он и соперничал, то только со своим заклятым другом К. Чуковским[1905]. Друзей, редакторов и учеников принимал дома и выбирался из своей квартиры разве лишь в Кремль для получения очередных государственных наград: четыре Сталинские премии (1942, 1946, 1949, 1951), Ленинская (1963), ордена Ленина (1939, 1957), Отечественной войны 1-й степени (1945), Трудового Красного Знамени (1947).
Фантастические тиражи у детских книг, достойные — у лирики и переводов, статус патриарха и мудреца, одного из зачинателей советской литературы для самых маленьких. Счастливая, словом, обеспеченная старость. И как-то забылось, что в молодости М. был отъявленным сионистом, в Гражданскую войну то под своим именем, то под псевдонимом Доктор Фрикен печатал антибольшевистские фельетоны и стихи в белогвардейский газете «Утро Юга», созданную его усилиями ленинградскую редакцию Детгиза в 1937 году разгромили, а ближайших сотрудников М. пустили под каток сталинских репрессий: Н. Олейникова и Т. Габбе — в 1937-м, Н. Заболоцкого — в 1938-м, А. Введенского и Д. Хармса — в 1941-м.
