«Поэт в чистом виде» (С. Наровчатов), «маленькая юродивая — незаконная дочь Гуро и Хлебникова»[2043], «несчастная, замученная, голодная, немытая, затравленная»[2044], «некрасивая и эгоцентрически агрессивная»[2045], «невзрачная, нелепая, необразованная, не умеющая, но умная и почти что мудрая» (М. Пришвин), Н. фантазировала легко и на ходу, случалось, сочиняла очередной вариант своей биографии. Всерьез уверяла, скажем, Л. Мартынова, что она по происхождению принцесса, тайная дочь Николая II или, на худой конец, Г. Распутина[2046].
Достоверно известно лишь то, что детство у нее было сиротским. Да и юность не слаще — поучилась подряд в трех техникумах, но ни одного из них, кажется, не закончила, к регулярному труду на производстве или в конторе была явно не способна, так что спасением от участи побирушки стал в 1935 году переезд в Москву, куда ее на учебу то ли направил, то ли не направлял Свердловский обком комсомола.
В столице Н., которой всегда будут нужны покровители, прибилась к влиятельнейшему тогда Н. Асееву. С его подачи, с его лестными напутствиями и печататься стала — три стихотворения в «Октябре» (1937. № 3), усиленные публикациями в майском и сентябрьском номерах того же журнала, поэма «Ночь на баштане» в «Комсомольской правде» (9 мая 1938 года)… И в Литературный институт ее тоже приняли в асеевский семинар.
«Имя ее, — вспоминала М. Алигер, закончившая к тому времени Литинститут, — зазвучало, передаваемое из уст в уста, и казалось, вот они и пришли — признание, успех, слава. Но она…» Она по-прежнему безостановочно сочиняла стихи, записывая их на всем, что под руку подвернется. И вела себя тоже по-прежнему — словно «дитя, вышедшее из леса, мало знавшее о людях и еще меньше о самой себе»[2047]. Могла подластиться, но могла и нагрубить, куснуть протянутую руку. Поразить удивительно тонким наблюдением и тут же сморозить дикую глупость. Попытаться на свой лад воспеть в стихах «великий СССР» и… Вот все тот же Асеев рассказывал, как перед войной к нему, только что получившему Сталинскую премию,
приходит Ксюша Некрасова и говорит: — Николай Николаевич, вы же знаете, что Сталин — палач. Почему вы об этом не скажете? Если скажете вы — все услышат. — Я ей говорю: — Бог с тобой, что ты несешь, на тебе трешку, уходи скорее[2048].
В общем, — как годы спустя заметил Л. Мартынов, — «Бог знает, что говорила Ксюша Некрасова!»[2049] И удивительно ли, что Н. Асеев со временем стал от нее шарахаться, называя не иначе, как «привидением». И другие поэты, ценя Ксюшин дар, предпочитали тоже отделаться трешкой на скромный обед, чем часами слушать бесконечный поток ее стихотворений, где — сошлемся на мнение Н. Мандельштам — «иногда раскрываешь рот от удивления — что за чудо? — а то прет такое, что хочется плакать»[2050].
Так и до войны, и после войны. Так и во время войны, когда Н. вместе с мужем и грудным младенцем была отправлена в эвакуацию, но — несчастья не оставляли ее ни на минуту — муж по дороге сошел с ума, ребенок погиб при не вполне ясных обстоятельствах, и сама Ксюша натерпелась лиха. Надо бы научиться, как все, зарабатывать себе на хлеб,
а я, —
Пока уже в Ташкенте не прибилась к А. Ахматовой, даже первое время ночевала в ее комнате на подстилке. И — не чета другим поэтам — Ахматова от своей бесприютной товарки по ремеслу не отмахнулась: если и сравнивала, то только с М. Цветаевой, в силу своих скромных возможностей ей помогала и 15 августа 1943 года отослала И. Эренбургу подборку стихов Н. со словами: «Мне они кажутся замечательным явлением, и я полагаю, что нужно всячески поддержать автора. <…> Конечно, самое лучшее было бы напечатать стихи Некрасовой в журнале или газете»[2052].
