Но с появлением стихов в печати уже и в послевоенное время была совсем беда. Впадая в отчаяние, Н. обращалась со слезными письмами к Сталину, Поскребышеву («Несколько лет мне ставят нелепые барьеры, и я бьюсь головой о стенку…»), К. Симонову («Константин Михайлович, я гибну, одной не выбраться, помогите мне, пожалуйста»), надеялась на участие почему-то М. Пришвина[2053], других знатных, как ей казалось, писателей. Однако журнальные публикации пресеклись на единственном стихотворении «Мальчик» в «Новом мире» (1947. № 2). И из попытки издать книгу в 1953 году тоже ничего не вышло — ее стихи, с точки зрения Е. Книпович, не более чем «декадентское ломание, манерная детскость для умиляющихся маститых дядь из узкого литературного кружка», тогда как А. Жаров, другой издательский рецензент, и вовсе припечатал: «Творчество ее в целом — это не в обиду будь сказано — законченный образец графомании»[2054].
Поэтому первую — и тонюсенькую, всего 14 стихотворений! — книгу «Ночь на баштане», выпущенную под редакцией С. Щипачева, — Н. увидела только в декабре 1955 года, в Союз писателей, несмотря на очень лестную рекомендацию М. Светлова, ее так и не приняли, выделив, правда, за 8 дней до смерти первую в Ксюшиной жизни комнату в коммуналке, в которой она даже прописаться не успела.
И, — как 19 февраля 1958 года сказано в дневнике Д. Самойлова, — «провожали нищий гроб Ксении, одетой в пестрый халатик, облагороженной смертью»[2055], С. Наровчатов, Б. Слуцкий, В. Гончаров, Г. Левин, В. Тушнова, Я. Смеляков, С. Васильев, Е. Евтушенко… — одни поэты[2056].
А кто же еще?..
Через месяц выйдет уже полноценная книга «А земля наша прекрасна», поэты со временем напишут о ней стихи и воспоминания. И Н. такой, видимо, уже и останется в нашей литературе — как поэт для поэтов. Подобно Хлебникову, подобно другим великим и малым юродивым русского стиха.
Соч.: В деревянной сказке: Стихотворения. М.: Худож. лит., 1999; На нашем белом свете: Стихи, наброски, воспоминания современников. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2002.
Лит.:
Так случается: закончив классическое отделение филфака МГУ с дипломом «преподавателя греческого и латинского языков, учителя русского языка и литературы в средней школе» (1957), Н. устроился на работу в газете швейной фабрики № 3. И там же, что было тогда в порядке вещей, вступил в КПСС. Н. вспоминает:
В то время, после смерти Сталина и ХХ съезда партии, в среде думающей интеллигенции распространялось мнение, что «порядочные люди должны идти в партию». И когда мне начальство фабрики велело вступать в партию (как «работнику идеологического фронта»), я, не задумываясь, пошел[2057].
Следствием явилось только то, что его, молодого коммуниста из фабричной многотиражки, по рекомендации университетского приятеля Ст. Рассадина без проблем приняли редактором в «Литературную газету». Началась новая жизнь — в каждодневной работе с рукописями талантливых авторов и почти каждодневном общении с верными друзьями и, как тогда казалось, до конца дней единомышленниками.
Вот «все они красавцы, все они таланты, все они поэты» на групповых портретах Б. Биргера: Б. Балтер, Ф. Искандер, В. Войнович, Б. Окуджава, Л. Копелев, Б. Сарнов, О. Чухонцев, и Н., безусловно, свой в этом кругу.
Он начинает писать и несколькими годами позже весело, например, разделывает «Тлю» И. Шевцова (Знамя. 1965. № 1). Но критиком себя не чувствует — хотя бы по той причине, что текущую литературную жизнь и писателей-современников в его сознании и в его планах все решительнее оттесняет Пушкин. В «Вопросах литературы» появляется статья «Симфония жизни» о «Маленьких трагедиях» (1962. № 2), вскоре после которой Н. приглашают на работу в редакцию этого журнала, за нею следуют темпераментные полемические заметки «Сегодня, здесь, сейчас!» (Знамя. 1963. № 10) и наконец «Двадцать строк. Пушкин в последние годы жизни и стихотворение „Я памятник себе воздвиг нерукотворный“» (Там же. 1965. № 4).
