Вот и отвечая на вопрос, комфортно ли он себя чувствует в новой России, Н. сказал: «Я живу в чужом времени. И порой у меня, как писал Пушкин жене, „кровь в желчь превращается“». Одна лишь надежда, одна, лучше сказать, вера: в то, что
наше душевное устройство, наш духовный генотип, наши, если хотите, культурные «атавизмы» окажутся достаточно стойкими, чтобы не поддаться духовной американизации, этому соблазну совместного целеустремленного бега к пропасти. Вспомним петровскую эпоху: все сбрили бороды, надели камзолы, закурили табак, заговорили не по-русски, а по-иностранному. Казалось, с Русью кончено, возникает новая нация, динамичная, прагматичная, «цивилизованная»: уже не Русь с ее высокими — может быть, слишком высокими, но именно потому животворными идеалами. Казалось… но как раз в этот момент является Пушкин, в деятельности которого Россия преодолела всё разрушительное, что было в «революции Петра» (кстати, это выражение Пушкина), и поставила себе на службу всё, что было в ней созидательного. Наша эпоха, я не раз это говорил, пародийно, трагифарсово похожа на петровскую. И хочется верить, что на этот вызов Россия сможет ответить, как двести лет назад[2065].
Соч.: Поэзия и судьба: Статьи и заметки о Пушкине. М., 1983, 1987, 1999; Пушкин: Избр. работы 1960–1990-х гг.: В 2 кн. М.: Жизнь и мысль, 2001; На фоне Пушкина: В 2 т. М.: Эгмонт Россия Лтд., 2014; Собрание трудов: В 5 т. М.: Московский гос. ин-т культуры, 2019; Удерживающий теперь. М.: ПСТГУ, 2022.
Писателем Н. не была, но литературу любила. И любила писателей, ту особенную их среду, которая со стороны может показаться террариумом единомышленников, но именно в ней рождаются и яркие замыслы, и начинания, значимые для истории словесности. Одесситка по рождению, полусербка-полугречанка по крови, Н., тогда еще Гацкевич, закончила свое образование в знаменитой питерской школе Карла Мая (1919) и, едва в феврале 1921 года заявили о себе «Серапионовы братья», стала при них одной из «серапионовых девушек» — «гостишек», как тогда говорили, а сейчас сказали бы — поклонниц, фанаток или волонтерок, без которых писательская среда в общем-то немыслима.
В интервале между этими событиями она успела побывать замужем — за Андреем Кази (потом уже, в начале 1930-х его поставят директором ленинградского Дома писателей, а в 1938-м расстреляют). Но новые впечатления — и увлечения новые. Энергичная и, — как можно судить по воспоминаниям и фотографиям, — прехорошенькая Зоя выходит замуж за речистого «брата-ритора» Николая Никитина, рожает первого сына (1924) и, несмотря на то что брак вскоре распался, навсегда сохраняет за собой эту фамилию. И навсегда остается в писательском кругу — в годы брака и с Наумом Рензиным, директором 1-й образцовой типографии в Москве, и, в 1930-е уже годы, с питерским прозаиком Михаилом Козаковым.
Отнюдь не домоседка, Н. посещает едва ли не все мероприятия, на которые так щедра тогда была литературная жизнь, принимает, например, — по записям П. Лукницкого, — участие в транспортировке тела С. Есенина из Питера в Москву (1925), служит в кооперативном издательстве «Прибой» и кооперативном же Издательстве писателей в Ленинграде (1933–1934), которое возглавлял серапионов «брат без прозвища» К. Федин, заведует Ленинградским отделением издательства «Советский писатель» (1935)[2066].
