Оттепель еще длилась, и «в то время литературоведческая статья могла стать бестселлером, — вспоминает Н. — Тут так и случилось». И не только потому, — продолжает Н., что «она была в духе времени, шестидесятнического либерализма с его эзоповым языком и полускрытыми аллюзиями (когда, например, ругали „николаевский режим“, а на самом деле разумели советскую цензуру и обком КПСС)». Но еще и потому, что «в ней впервые в советском пушкиноведении прозвучала религиозная тема»[2058], понятая, впрочем, атеистическим окружением не как новый для автора символ веры, а как еще один дерзкий выпад в сторону безбожного режима.
Меж тем как Н., на дух не перенося советчину, уже тогда, а с годами все решительнее стал сторониться и ее антипода — секулярной фрондирующей интеллигенции с ее, как он полагал, беспочвенностью, радикализмом и западничеством. Ориентиром стала увиденная по-своему эволюция Пушкина — к либеральному консерватизму, то есть к монархическим убеждениям и традиционалистским ценностям, к народолюбию и тому, что можно счесть антиамериканизмом (статья «Джон Теннер»).
Оценивать эту перемену участи и состав идей Н. здесь не место, поэтому скажем лишь, что его путь был нескорым, и в 1968 году Н. даже оказался одним из героев диссидентской «Хроники текущих событий»: составил обращение в защиту томящихся в тюрьме А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, их товарищей, «и, — говорит Н., — под этим письмом подписались двадцать пять человек — от Паустовского и Каверина до Максимова и Войновича, его потом так и стали называть „писательским“». А самого Н. «быстро взяли за шиворот и протащили по всем ступенькам лестницы допросов, дознаний, угроз…», с тем чтобы, не дождавшись раскаяния, исключить из партии[2059].
Должны были бы и с работы прогнать, однако, — продолжим цитирование, —
главным редактором «Вопросов литературы» был Виталий Михайлович Озеров — писатель и критик насквозь партийный, но человек очень порядочный. Он меня просто понизил в должности: я был завотделом, а сделался младшим редактором. И вместо 230 рублей стал получать 110. И кроме того, мне на год запретили выступать по радио, публиковаться в печатных изданиях[2060].
Худа без добра, впрочем, не бывает. Н., натура артистическая, что называется, с харизмой, к тому времени уже выступал с публичными лекциями о Пушкине в музеях, библиотеках, школах, институтах и концертных залах, мало-помалу приобретя славу «великого пушкиниста», а то и «главного пушкиниста России».
Профессиональные историки литературы к такого рода проповедям, к жреческому толкованию пушкинских произведений как священного писания относились, — замечает Н., — «без всякого восторга»[2061]. «Мне очень нравится, как вы пишете, но совершенно не нравится, что вы пишете», — сказала ему как-то Т. Цявловская[2062]. Но Н. и не хотел быть ученым в классическом смысле этого слова, называя себя филологом-писателем или, еще вернее было бы сказать, мыслителем, и приращению научно достоверных знаний безусловно предпочитая философскую рефлексию на историческом и историко-литературном материале.
Конечно, возглавив в 1988 году Пушкинскую комиссию ИМЛИ, а в 1992-м перейдя в институт на постоянную работу, и Н. в 1999 году, минуя кандидатскую степень, наконец-то защитил докторскую диссертацию, но нехотя и в форме научного доклада «Феномен Пушкина как научная проблема: к методологии историко-литературного изучения». Его репутация обеспечивалась не академическими регалиями, а выходившими как раз не в научных издательствах книгами, одна из которых — «Пушкин. Русская картина мира» (1999) — была отмечена Государственной премией России (2001).
И обеспечивалась, естественно, активной общественной позицией Н. Отношения с друзьями мятежной юности сошли на нет. «С либералами взаимное отчуждение происходило давно и неуклонно», — говорит Н., а В. Есипов, входивший в этот круг, напоминает, что окончательный разрыв состоялся в феврале 1987 года, когда, обсуждая в застолье переписку Н. Эйдельмана и В. Астафьева, Н. решительно поддержал Астафьева, а «провокатора» Эйдельмана столь же решительно осудил[2063]. И понятно, что о «Прогулках с Пушкиным» А. Синявского он в 1990 году отозвался крайне неодобрительно.
Зато Н. сблизился с А. Солженицыным, был приглашен в состав постоянного жюри его литературной премии, и, — вспоминает П. Басинский, — Солженицын «однажды даже пошутил: „Валентин Семенович, давайте выведем вас из жюри, дадим вам нашу премию, а потом введем обратно“»[2064].
Последние годы жизни Н. были омрачены. И нездоровьем, и безденежьем, и разладом с трендами, возобладавшими в современной культуре, и тем, что Россия пошла явно не тем путем, на какой он надеялся.
