После появления на свет книг «При свете дня» (1992), «Соленое озеро» (1992) и, в особенности, романа «Последняя ступень» (1995), который Н. Коржавин, однокурсник по Литинституту, назвал «манифестом нацистского антисемитизма»[2760], от С. должны были, казалось бы, отшатнуться. Так ведь нет же: панихида в Храме Христа Спасителя, где надгробное слово произнес Патриарх Алексий II, собрала А. Солженицына и лидера «Памяти» Д. Васильева, А. Вознесенского и Е. Исаева, пламенных коммунистов и ревнителей чистого искусства.
Возможно, потому что идеи идеями, мировоззрение мировоззрением, а «читать его, — говорит А. Вознесенский, — наслаждение. Какой росистый русский язык, какое подробное, бережное чувство природы!»[2761] А возможно, — процитируем Д. Быкова, — потому что С. «был человеком не слишком умным, но очень талантливым. Такое бывает», так что «его прекрасные тексты, посвященные прелести мира, можно перечитывать, я думаю, без всякого ущерба для себя».
Да, как видим, и такое бывает. Но все ли с этим согласятся?
Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М.: Русский мир, 2011.
Лит.:
Начальные страницы биографии С. годятся в приключенческий роман для младшего школьного возраста.
Родился, если верить словарям, в семье цирковых акробатов, полуполяка-полуэстонца и еврейки. В шестилетнем возрасте пережил блокадную зиму и был вывезен из Ленинграда по Дороге жизни под пулеметным обстрелом с самолетов. На оккупированной Кубани трижды побывал в гестапо, а затем жил в партизанском отряде, которым командовал дядя С. Этот отряд и его командир были расстреляны фашистами на глазах у С., а сам он уцелел лишь потому, что за четверть часа до этого был ранен в голову осколком мины и видел расстрел сквозь застилавшую лицо кровь. Мальчика, которого от смерти уберег сердобольный немецкий врач, каким-то чудом нашел отец, ставший к тому времени командиром корпуса[2762] Войска Польского, и он мало того что взял 8-летнего Виктора «сыном полка», мало того что посылал его в разведку, так еще и поставил снайпером, и уже в 2006 году, явно фраппируя интервьюера, С. с видимым удовольствием вспоминал: мол, «этих немцев я много прихлопнул. Выжидал, то есть садизм во мне еще был, а выдержка, выносливость у меня — до сих пор дай бог! <…> Вот он выглядывает из окопа, каску приподнимет — тюк, и готов»[2763].
Да было ли все это? И в самом ли деле грамоте он еще в оккупации учился по книгам, написанным на старославянском языке? И действительно ли уже в юности стал мастером спорта, а проходя срочную армейскую службу на Новой Земле (1955–1958)[2764], будто бы получил изрядную дозу облучения при испытаниях термоядерной бомбы? И выучился ли он чему-нибудь на философском факультете ЛГУ, куда, судя по документам, точно поступил, но куда, по свидетельству друзей, и дня вроде бы на занятия не ходил?
В биографии С., написанной с его слов, — говорит Т. Соснора (Ердякова), вдова поэта, — «фантазия плотно переплетена с реальностью, самая бредовая история оказывается правдой, а простое и очевидное — святой выдумкой»[2765]. И можно согласиться с Я. Гординым, заметившим, что С. «с самого начала вступил в саркастическую игру со своими будущими биографами и современниками»[2766], убогой анкетной правде предпочел ошеломляющую «тактику жизнетворчества», и в этом смысле его легендированная биография — такое же художественное произведение, как поэмы или романы.
Тут всё кстати. И, чуть позже, алкоголь, который, — по словам Я. Гордина, — «стал одним из фундаментальных элементов той модели существования, которую Витя выстраивал»[2767]. И то, что первые зрелые стихи по мотивам древнерусской истории пошли у С. тогда, когда он действительно работал слесарем-электромонтажником на Невском машиностроительном заводе (1958–1963).
Пролетарская, значит, косточка, и это производило впечатление не только на барышень из питерских ЛИТО. Так что одними из дебютных стали публикации «поэта-слесаря» в «Известиях» (1 мая 1960 года) и в софроновском «Огоньке» (1960. № 52), а «неоднозначного» А. Дымшица, который, — вспоминает С., — служил тогда «в самом реакционном журнале „Октябрь“ „серым кардиналом“»[2768] и вроде бы взялся его опекать, легко было дурачить словами про то, что, дескать, «мое место среди людей, стучащих молотком по зубилу»[2769], и что «я давно мечтал написать о Ленине и сейчас, наконец, набросал две баллады — о перегримированном Ильиче и о маленьком, забытом паровозике на Финляндском вокзале, на котором он перебирался в Россию»[2770].
