Помню, —
Шансов на публикацию у такой, извините за выражение, лирики не было. Хотя нельзя сказать, что Х. не пытался — и писать что-либо «более правильное», и пробиться в печать, и даже вступить в Союз писателей. Но это было уже позже, после того как Г. Сапгир пристроил друга к конвейерному производству стихов для детей, и в интервале между 1961 и 1976 годами у него в издательствах «Детский мир», позже — «Малыш» вышло более тридцати книжек с выразительными названиями типа «Как непослушная хрюшка едва не сгорела», «О Лентяе Лентяеве», «Чудесный теремок» или «Я тоже к звездам полечу».
Чем, казалось бы, не промысел? Но то, что склонного к игре Г. Сапгира развлекало, Х. явно тяготило. В 1950-е он предпочитал работать официантом (например, в шикарном «Метрополе»), потом фарцевать, с годами, по наводке художника М. Гробмана, стал приторговывать арт-объектами и антиквариатом, а признание получал, читая стихи в компаниях таких же, как он сам, нонконформистов. Пришла и нежданная слава — как вчерашний уголовник, превратившийся в никчемного графомана, Х. дважды оказался персонажем фельетонов в «Известиях» (2 сентября 1960-го и 10 июня 1961-го), где сказано недвусмысленно: «Сознательно лишив себя того, что делает человека человеком — труда, он слоняется возле жизни, брюзжит, изливая желчь в своих плохо срифмованных упражнениях».
А время между тем ползло. В публичные интеллектуалы Х. так и не вышел, прямой антисоветчины сторонился и воспринимался скорее как колоритная фигура андеграундной жизни, появляясь — артистичный же от природы! — в салонах и подвалах то в кирзовых сапогах и ватничке, то, — вспоминает художник В. Воробьев, — «английским лордом»: «модный реглан „шоко“, клетчатая шляпа, роговые очки и дождевой зонт с резной ручкой»[3042].
Что же до стихов, то они в семидесятые годы писались все реже. Х. переключился на громоздкие поэмы, а затем и на прозу. У нее есть свои поклонники, поэтому после перестройки прозаические коллажи Х. появлялись в России в журналах «Соло» (1993. № 10), «Знамя» (1995. № 10), «Новое литературное обозрение» (1998. № 6; 1999. № 2) и даже выходили отдельными книгами. Однако, — констатирует В. Воробьев, — «великий поэт, отлично звучавший в поэзии, в беллетристике оказался беден на выдумку и ограничен в стиле»[3043].
Так что проза Х., будем говорить честно, для гурманов и узких специалистов, а стихи, в особенности ранние, для всех, и мало что из андеграундной кладовой так повлияло на позднейшее развитие русской поэзии, как его преднамеренно бедные, лишенные всяких архитектурных излишеств и эмоционально будто бы обескровленные строки.
Которые, — как часто говорят, — «кажутся написанными не на бумаге, а, допустим, на заборе. Или на плакате типа „Не проходите мимо“. Или на обшарпанной стене барачного коридора».
Соч.: Избранное: Стихи, поэмы. М.: Новое лит. обозрение, 1999; Избранная проза. М.: Новое лит. обозрение, 2000; Поэмы. М.: РИК Русанова, 2005; Кошки мышки: Роман. Вологда, 2015; С минусом единица. Вологда, 2020.
Лит.:
«Когда, — напоминает О. Проскурин[3045], — в 1993 году под грифом Академии наук была переиздана монография „Николай Гоголь: литературный путь, величие писателя“, только что созданный журнал „Новое литературное обозрение“ на этот монументальный труд покойного к тому времени Х. откликнулся вместо рецензии всего одной фразой: „Нет слов!“»
