А что до помянутого Д. Граниным душевного разлада, то грех не вспомнить сюжет уже и романтический. 14 сентября 1959 года Ч. подготовил для Суслова записку о «неверных мотивах» в стихах М. Алигер, где явно ощущались «пессимистические ноты, мысли о неустроенности, ущербности жизни». Записке дали ход, и Ч. поручили лично распечь поэтессу. «А дальше, — процитируем уже В. Огрызко, — случилось невероятное. Гонимая и гонитель влюбились друг в друга. Позже их тайный роман привел к самоубийству официальную жену Черноуцана — редактора издательства „Художественная литература“ Ирину Чеховскую»[3081].
Ч. в наказание отправили на пенсию в 1982 году, а уже в следующем году 65-летний пенсионер и 67-летняя поэтесса связали себя узами законного брака, чтобы доживать вместе.
Правоверные, невыносимо правоверные статьи и книги Ч. переизданию, конечно же, не подлежат. Дневников он не вел, мемуаров не написал. Так что и остались от него только те самые докладные записки да байки о кремлевских небожителях, которыми он на склоне лет скупо делился со своими новыми/старыми друзьями.
Соч.: Искусство принадлежать народу // Время новостей. 2005. 1 марта.
Прирожденный книгочей, Ч. и учился в Библиотечном институте (1952–1956), дружески сойдясь, правда, не с однокашниками, а по преимуществу с инязовцами, собиравшимися сначала в институтском литобъединении под руководством Г. Левина, а потом в «мансарде окнами на Запад», как они сами же прозвали однокомнатную квартиру Г. Андреевой на Большой Бронной.
На мансарде, —
И там же стремительно расширяли свой кругозор — за счет не только общепризнанной классики, но и за счет неофициальной русской поэзии XX века. А «заводилой» в процессе этого самообразования как раз и стал Ч., который
во времена, когда никто ничего не знал, <…> перепахивал Ленинку, приносил бисерно исписанные обороты библиотечных требований и упоенно делился открытиями. Благодаря ему мансарда оперировала такими редкостями, как Нарбут, Ходасевич, Вагинов, Оцуп, Нельдихен, Леонид Лавров, Заболоцкий, протообериут Аким Нахимов, ботаник Х (Чертков быстро раскрыл псевдоним: Чаянов)[3083].
Где литературный нонконформизм, там и политический: стихи с антисоветским душком, вольные — в особенности после подавления венгерского восстания 1956 года — разговоры, в которых Ч. опять же был самым невоздержанным. Итог известен: мансардовцев стали мурыжить по одному[3084], а Ч. 12 января 1957 года был арестован и 19 апреля того же года по классической статье 58.10 приговорен к 5 годам лагерей[3085].
Отбыл он срок в Дубравлаге (Мордовия) до конца, до января 1962 года, но и в лагере, сколько можно судить по его письмам на волю, время зря не терял: фантастически много читал, смотрел новые кинофильмы, живо интересовался столичными новостями и даже (вместе с М. Красильниковым) выпустил тиражом в один экземпляр зэковский поэтический альманах «Пятиречие».
Чтобы, вернувшись, войти не столько уже в поэтическую среду, сколько в филологическую: работал во ФБОНе (Фундаментальной библиотеке общественных наук) и, начиная со 2-го тома, как под собственным именем, так и под псевдонимами написал более ста статей для Краткой литературной энциклопедии (1964–1978): о В. Ходасевиче и В. Набокове (совместно с О. Михайловым), о деятелях русского модернизма и русской эмиграции[3086]. Эти статьи, разумеется, сквозь цензуру продирались с увечьями, но чувство удовлетворения ненапрасностью своих трудов давали, да и какой-то заработок все же обеспечивали и какой-то статус гарантировали.
Ч., впрочем, заботился не о статусе и уж тем более не о славе, а о повышении — простите этот канцеляризм — своей профессиональной квалификации: проучился заочно два года в Тарту, в 1968 году закончил, тоже заочно, ЛГПИ имени Герцена[3087].
