Женившись на тогда еще студентке Т. Никольской, ставшей позднее признанным знатоком русского авангарда, жил он по преимуществу в Ленинграде, где переводил английских и американских поэтов, написал вместе с К. Азадовским большую работу о Рильке в России и самым естественным образом сблизился едва ли не со всеми заметными фигурами неофициальной питерской культуры. И из Ленинграда же в 1974-м подал наконец документы на выезд.
Когда Леонид собрался за границу, —
Оценку западной университетской славистики, наверное, можно оспорить. Но неоспоримо, что Ч. в эту среду по-настоящему так и не вжился. На год задержался в Вене, где иногда читал лекции, потом переехал в Париж, на четыре года вроде бы закрепился в Тулузском университете (1975–1979), но осенью 1979-го постоянную работу окончательно потерял, свалился с инфарктом, и выручил его лишь известный всем славистам В. Казак, пригласивший читать лекции в Кельне.
Письма Ч. друзьям в Россию малорадостны, хотя многое ему все-таки удалось: подготовил первые посмертные издания стихотворений К. Вагинова (Мюнхен, 1982), В. Нарбута (Париж, 1983), прозы А. Чаянова (Нью-Йорк, 1981, 1982), изредка печатался в «Русской мысли», «Ковчеге», «Вестнике РХД», «Континенте» и, подводя, надо думать, итоги, даже выпустил книги своих стихов «Огнепарк» (Кельн, 1987) и «Смальта» (Кельн, 1997), изданные, правда, за свой счет в виде машинописи, размноженной на ризографе.
Так он и прожил, отметившись и стихами, и прозой, но — и это главное! — открыв для многих, — по словам Р. Тименчика, — путь в «затерянный мир теневой литературы, загон лишних и добавочных, обделенных поминанием, лишенных свидания с читателем, закоцитный кацет», что, вне всякого сомнения, изменило «для его коллег картину приоритетов истории литературы»[3089].
А умер Ч. так, как и жил — среди книг, в библиотеке кафедры славистики Кельнского университета.
Соч.: Стихотворения. М.: ОГИ, 2004.
Лит.: Памяти Леонида Черткова. М., 2000; In memoriam // Новое лит. обозрение. 2001. № 1 (47). С. 114–131;
«Есть три беды, три горя, от которых не зарекаются: война, тюрьма, сума. Борис Чичибабин в своей жизни прошел через все эти три тяжких испытания»[3090].
Так начинает воспоминания о покойном муже Л. Карась-Чичибабина. И действительно, едва поступив на исторический факультет Харьковского университета, Ч. (тогда еще Полушин) был призван в действующую армию, а когда после демобилизации попытался стать студентом харьковского филфака, в июне 1946-го его арестовали.
За уже подписанные материнской фамилией такие, к примеру сказать, стихи: «Пропечи страну дотла, / Песня-поножовщина, / Чтоб на землю не пришла / Новая ежовщина!» — которые следствием справедливо были расценены как антисоветская агитация. Почти два года на Лубянке, в Бутырской и Лефортовской тюрьмах, три года в Вятлаге — время, не прошедшее даром, потому что в заточении родились «Красные помидоры» и «Махорка», другие стихотворения, навсегда ставшие визитной карточкой поэта.
Вернувшись в Харьков летом 1951 года, об их публикации Ч., естественно, и не помышлял, работал то там, то сям, пока, закончив бухгалтерские курсы, не приобрел наконец профессию, которая долго станет его кормить: сначала в домоуправлении, потом в грузовом таксомоторном парке. Из рук в руки пошли стихи, дерзко антисталинские, согретые гражданским негодованием, пылким сочувствием к судьбе крымскотатарского и еврейского народов, а что-то, по преимуществу для Ч. случайное и нехарактерное, с годами стало даже проникать в печать (Знамя. 1958. № 11, еще за подписью Б. Полушина; Новый мир. 1962. № 5), собираться в книги: «Радость» (М., 1963), «Мороз и солнце» (Харьков, 1963), «Гармония» (Харьков, 1965), «Плывет „Аврора“» (Харьков, 1968). Ценил их поэт, прямо скажем, невысоко: «При желтизне вечернего огня / Как страшно жить и плакать втихомолку. / Четыре книжки вышло у меня. / А толку?»
