простодушный и неискоренимый антисемитизм — такая же черта ее душевного облика, как страстный патриотизм — и желание умереть в Риме («только там»), как любовь и ненависть к русской стихии («народ подлый, а не правительство»); как обидчивость и отходчивость. Как дворянская спесь (все, раздражавшее ее в нелюбимом сыне, объяснялось шапоринской — мещанской — кровью) и природный демократизм («При чем же тут аристократизм? Просто я, очевидно, как и вы, не сукина дочь! Я просто их презираю»). И — как способность менять и надстраивать отношение к событию, человеку, стране[3184].
Тем и сильны дневники Ш., что неотретушированной правдой, в которую все вместилось и в которой все совместилось: несправедливо желчные высказывания о некоторых знакомых и готовность в случае беды без рассуждений броситься им на помощь, антисемитские рулады и то, что она, отказывая себе во всем, вырастила двух дочерей своего расстрелянного друга-еврея, молитвенное отношение к Святой Руси и ненависть к согражданам как толпе «дикарей, стоящих на самой низкой ступени развития»[3185].
Почти семьдесят лет скрытой от всех работы, два тома, более тысячи ста страниц печатного текста — и ведь все это могло погибнуть. «Я схожу с ума, когда думаю, что каждую ночь тысячи людей бросают в огонь свои дневники», — вспоминает В. Каверин слова Ю. Тынянова, сказанные ему в 1937 году.
Ш., слава Богу, свой дневник для нас сохранила.
Соч.: Дневник: В 2 т. М.: Новое лит. обозрение, 2012.
Его отец был расстрелян в 1938 году, мать в 1949-м отправлена в сибирские лагеря, и сын, понимая, что с такой анкетой ему в гуманитарные вузы не поступить, подался в Горный институт (1951). Как все, учился, проходил, как все, студенческую практику на Алтае, и там, в газете «Горная Шория», впервые напечатался (1952). Сначала еще как прозаик, но лавры Шекспира покоя ему, видимо, не давали уже тогда, так что в 1954 году он написал пьесу о школьниках «Чистые руки», и в следующем году московский ТЮЗ ее поставил.
Начальству эта проба сил, навсегда превратившая студента Маршака в драматурга Ш., скорее не понравилась, и Н. Казьмин, заведующий Отделом школ ЦК КПСС, бдительно указал в докладной записке, что «пьеса М. Шатрова неудовлетворительна по идейному содержанию, своим художественным качествам и ошибочно принята к постановке»[3186]. Однако кислород Ш. все же не перекрыли, и карьера пошла ладно: в 1958 году он стал членом Союза писателей, в 1961-м вступил в партию, а театры все, что он писал, готовы были принять на ура — и молодежные пьесы, и производственные, и сочиненные, — по тогдашнему выражению, — на морально-этические темы.
Главное же — в драме «Именем революции» (1957) Ш. впервые для себя вывел Ленина с Дзержинским на сценические подмостки, на десятилетия став, — как пошутила Ф. Раневская, — «современной Крупской», то есть и главным биографом Ильича, и наиболее авторитетным летописцем того, как и почему власть в стране от «хорошего» Ленина переместилась к «плохому» Сталину.
Это — если вспомнить прозу Э. Казакевича, Е. Драбкиной, В. Катаева, поэмы А. Вознесенского и Е. Евтушенко — не одного Ш. волновало в оттепельную пору, и множились, как мы знаем, подпольные кружки марксистов-ленинцев, и серия стенограмм партийных съездов и конференций, выпускавшаяся тогда же, на рубеже 1950–1960-х годов, оказалась едва ли не национальным бестселлером для юношей, обдумывающих житье.
Конечно, в случае Ш. и без конъюнктурного расчета, наверное, не обошлось. Но будем, однако же, справедливы: многие и многие из детей XX съезда восприняли, например, шатровскую пьесу «Шестое июля» (1962) о подавлении левоэсеровского мятежа прежде всего как школу политического ликбеза, и открывавшую упущенную возможность существования многопартийной системы в стране, и показывавшую, что враги большевиков были совсем не обязательно мерзкими преступниками и врагами народа. Да что говорить, если уже одно упоминание со сцены запретных имен Троцкого или Бухарина электризовало зрительный зал!..
